Но я жила не в центре, а на краю – в частном секторе.

Вышла на станции, прошла немного по аллее в глубину «Виноградной» и свернула на «проезд 1». Тут мой дом. Окна приветливо светились теплотой, на кухне и у отца в кабинете горел свет.

– Гости?

Еще не стемнело, но у папы с севшим зрением по-другому быть не могло, чуть сумерки, он сразу плохо видел. А про гостей подумала, потому что услышала голоса, створки открыты.

Зашла, переобулась.

– Сонечка! Ох и как выросла твоя младшенькая!

– Здравствуйте, дядя Лёва. А вы ничуть не изменились, все такой же могучий воин, каким я вас помню!

Как заглянула, увидела в кабинете семейного друга, – он давно жил на юге, перебравшись в климат потеплее. Удивительно, что вдруг здесь! Я поцеловала папу в заросшую щеку:

– Чего без всего? Чай заварить? Будете, дядь Лёв?

– Эх, коньяка-бы, старого доброго «Пан Доже» выпить! Но не прихватил. Завари чай… Коля, рассказывай про своих!

Сполоснула руки на кухне, поставила чайник на плиту, слыша через открытые двери как отец о сестрах докладывает. У меня их три и все старшие. Маму зовут Софья, потому, когда первой родилась девочка, решили – Верочка. Вторая дочка родилась через пять лет – Наденька. Третья через два года – Любаша. Когда еще через семь лет внезапно зачалась я, решили назвать ребенка в честь отца или матери. Папа признавался потом: дочки чудо, но сына хотелось! Сына! А родилась опять «юбка». Софья Николаевна Истрова, – любимица, малявка, наследница прабабушкиной внешности, один в один. Взяла и выстрелила та самая – черноволосая, зеленоглазая, с коричневыми веснушками порода приокеанского полуострова. Древний ваольтанский народец, малочисленный, – их земля за тысячи километров отсюда, другой язык и другая культура. Одна прабабка сумасшедшая, попрала законы и традиции, сбежала с моряком, который после службы увез ее вглубь материка на свою родину. По папиной линии все русые, по маминой линии – блондины, семья Истровых перемешалась, будто рис с перловкой, одна я – внезапное темное пятнышко.

– Внук пятый уже родился. Два месяца только, смогут выбраться, так приедут с ним, я его еще не видел.

Подала чай и не вмешалась в компанию. Ушла готовить ужин. Через полчаса гость засобирался, обещал зайти завтра утром, и остаться на подольше, а на сегодня все – идти пора. Так что я, рассчитывая порции на троих, чуть убавила продуктов и продолжила тушить овощи и мясо только себе и папе.

– Ну, как там, рассказывай, что рассказать хочешь. Я слушаю!

– Думала ты мне про дядю Лёву расскажешь, какими судьбами в городе?

– Скрытничает друг, обещал позже на все мои вопросы ответить, как сам разберется. – Отец занял свое место за столом и подвинул поближе тарелку с вареными яйцами. Стал чистить. – Ну, так?

– Я влюбилась.

– Давно пора. В кого?

– В руководителя отдела. С первого взгляда, как пушечным ядром в голову прилетело. Красивый, немолодой, голубоглазый! Думала, взорвусь от эмоций, поэтому пришлось моментально признаваться и снимать душевный накал.

– А он что?

– Достойно принял к сведенью. Я теперь на работу совсем как на праздник ходить буду. Умный человек, с достоинством и выдержкой. Влюбилась во внешность и манеры, характера не знаю, но пока не допускаю и мысли, что в нем есть хоть что-то отвратительное.

Папа покачал головой, соглашаясь с моим выводом. Я опять отвернулась к сковородке, услышала:

– Немолодой – это сколько? Не мой ровесник, надеюсь?

– Нет, ему сорок шесть. Вдовец.

– Двадцать два года разницы, Сонь, не многовато ли?

– Выглядит он не старым и не запущенным. Себя вспомни в полтинник! Ты и сейчас, как конь, силы и энергии хоть отбавляй, жених – загляденье. А у Вадима Михалыча и седого волоска нет.

– Ладно-ладно, разбушевалась. – Он встал, чтобы выбросить скорлупу, и примирительно погладил меня по голове. – Просто удивила, дочка. Первый раз слышу от тебя «влюбилась», разволновался. Упорхнет из гнезда последний птенчик, что я делать буду?

– Пока я упархивать не собираюсь. А делать ты будешь, что и всегда, помогать людям.

– Фамилию скажешь?

– Черников.

– А овдовел как, знаешь? Случилось что?

– Жена в аварии погибла, пять лет назад, если коллега не соврала.

Отец постоял рядом, подумал, сведя седые брови к потолстевшей переносице, и вышел. По звукам судя, – в кабинет. У нас половину первого этажа занимали две просторные комнаты, отданные исключительно под книги, стеллажи с личным адвокатским архивом и журнальной коллекцией «Практика». Выписывал лет пятнадцать уже, с первого номера от корки до корки прочитывал и аккуратно подшивал в годовую книгу из двенадцати выпусков. Почти такая же коллекция у отца имелась в виде подшивки «Весть Девяти Холмов». Еженедельный выпуск газеты с новостями города, – без лишних кроссвордов, анекдотов, чепухи с рецептами. За то и любил издание – покупал, подшивал, коллекционировал.

– Пригаси огонь и иди-ка сюда на минутку!

Я зашла и увидела один из разворотов. Не глядя догадалась – нашел информацию.

– Зачем? Не хочу ни читать, ни смотреть фотографии, пап. Все равно что в чужом горе исподтишка копаться, в личной жизни у человека за спиной. Закрой. Захочу – спрошу, захочет – расскажет. А так – не нужно.

Таковы наши разные черты характера и одновременная схожесть. Я и отец любили ясность, но он иногда считал, что у всех перед ним есть обязательство раскрывать самые сокровенные тайны. Забывал, что люди иногда просто живут, а не сидят на скамье обвиняемых. Я же при всей дотошности, старалась не лезть пальцами туда, куда никто не приглашал.

Мы поужинали, еще поболтали. Выпили чай с каплей гречишного меда, и я поднялась к себе на второй этаж. Одна большая мансарда на восемьдесят квадратных метров. Не зажигая нигде света, забрала с собой охапку тюльпанов вместе с вазой и вылезла на крышу. Там у меня был такой маленький специальный насест. Со ступенькой, перилами, чтобы сидеть и не скатываться. А даже если – впереди для подстраховки еще площадочку сделали специально. На нее поставила цветы, вытянула ноги, скрестив их привычно, в щиколотках и, откинув голову, стала смотреть на звезды. Мало видно, еще не ночь, огни города мешают – но все же самые яркие проклюнулись.