Совсем не так Хомуня замышлял побег. Он рассчитывал заранее припасти себе все необходимое в пути. А когда рабы уснут, потихоньку оседлать коня, вывести его за поляну и ускакать. За ночь он мог бы далеко отъехать от табора, а утром поглубже забраться в лес на отдых. Выждал бы время, пока Омару Тайфуру надоест искать сбежавшего раба, затем попытался бы пробраться на Русь. Пешком, без коня, далеко не уйдешь. Но больше всего огорчало Хомуню то, что у него, кроме кинжала, нет никакого оружия. Без лука и стрел ни птицу не возьмешь, ни зверя. Можно и с голоду околеть.

Хомуня взял кинжал, подошел к молодому тису, облюбовал подходящиу отросток и сделал надруб. С тисом он провозился долго, но зато получилась хорошая палица с острой, похожей на топорик, увесистой култышкой. Опробовал ее на подгнившем пне осины. Пень — вдребезги, а палице — хоть бы что. Крепка.

Трут подсох. Хомуня достал кремень и кресало, высек искру. Пошел слабенький синеватый дымок. Тщательно притушив пальцами огонь, он снова завернул трут в платок, вытащил из-за ворота крест, привязал к нему узелок с трутом.

— Так надежнее, — решил он. — В кармане еще сыровато, а наступит ночь — сушить будет поздно.

Покрутив в руках кинжал, Хомуня взял остатки тиса, выстругал из них две одинаковые дощечки с углублениями, связал их полосками ремня, отрезанными от своего пояса, — получились ножны. Прицепив их, Хомуня взял палицу и двинулся к вершине.

Добрался туда, когда солнце повернуло к закату, но еще хорошо высвечивало долину Инджик-су. Посмотрел вниз и с трудом отыскал шатер Омара Тайфура.

Оказалось, что Хомуня сильно отклонился вправо и вышел на гребень напротив аланского города. Табор купца располагался ниже по течению реки. Хорошо просматривалась рыжеватая, четко очерченная лесом и рекой поляна. Со стороны города к табору мчалось несколько всадников.

Хомуня вспомнил, что Омара Тайфура с самого утра не было в таборе. Может быть, он только возвращается из города и еще не знает о побеге русича?

Подул прохладный ветер. На вершине стало одиноко и неуютно. Хомуня решил уйти на другую сторону горы, подальше от табора.

Перевалив через хребет, он увидел обширную долину, окаймленную лесом и высокими скалами. Ярко освещенная вечерним солнцем, она казалась мягкой, теплой и ласковой, манила к себе.

В желудке неприятно подсасывало. И Хомуня пытался заглушить голод ягодами, которые изредка попадались на пути, съел несколько колосков овсяницы, но все это мало помогло.

Перед тем, как спуститься в лес, он приостановился, приметил положение солнца, чтобы не сбиться с пути и выйти на поляну к скалам, и только потом двинулся дальше. По дороге попались грибы. Пока собрал их в подол рубахи, сумрак начал окутывать лес, солнце почти не пробивалось сквозь крону деревьев.

В скалах, где начиналась долина, почти рядом с одиноким старым раскидистым дубом, чуть выше небольшого ручья, который с плеском выбрасывался из расщелины, он обнаружил узкую, но глубокую пещеру. Перед входом, на краю покрытой мхом каменной площадки, прицепилось несколько кустов барбариса. Они скрывали пещеру от постороннего глаза. Этим она и понравилась Хомуне. Он бы не заметил ее, если бы не забрел сюда в поисках спуска к ручью.

Пещера, очевидно, служила логовом медведю — дно покрыто ковром перетертой травы и веток, перемешанных с шерстью. Но свежих следов зверя он не нашел, поэтому спокойно оставил там палицу, грибы и вернулся в лес за сушняком. До захода солнца успел запастись дровами, сухой хвоей и устлать пещеру свежей травой.

Хомуня совсем выбился из сил и, не разводя костра, прилег на теплые камни у входа пещеры.

Проснулся от холода. Под темное покрывало ночь спрятала и долину, и лес, и горы. Лишь острые зубцы вершин неровно рвали края усыпанного звездами неба, наискось прошитого мутным бисером млечного пути. Хомуня отыскал Большую Медведицу, от нее перевел взгляд на Северную звезду. Где-то в той стороне, за горами, за Диким полем так же уснула Русь, далекая, оттого, наверное, и одинокая, как он.

— Или не так? — тихо прошептал Хомуня. — Или одиноко и тоскливо лишь мне без тебя?

Вздохнув тяжело, он еще раз посмотрел на север и покачал головой.

— Нет, земля — все равно, что мать, она не может быть счастливой без детей своих, — Хомуня расчувствовался и представил себя уже в Новгород-Северском, встречу с матерью, со своими сверстниками, с Гориславой… — А может, Горислава уже не помнит меня, — испугался он. — Как она встретит потерянную судьбу свою?

Хомуня попытался представить Гориславу постаревшей и не сумел этого сделать. В его воображении она оставалась все такой же ясочкой, маленькой звездочкой, какой впервые увидел накануне купальской ночи, в тот день, когда она молила его укараулить цвет папоротника или отыскать перелет-траву…

Запомнились и глаза ее, большие, чуть покрасневшие, мокрые от слез. Тогда виделись с нею последний раз. Прощаясь, Горислава словами убеждала его в одном, а глаза выражали совсем другое, лицо смеялось, а глаза плакали. Хомуня тогда больше всего боялся, что Горислава и поступит так, как грозилась: «Пойду в поле, выкопаю из сухой земли корень Чернобыля, сварю напиток забвения и выпью его. Чтоб духу твоего не осталось в моей памяти».

Горислава рассказала притчу о княжеском отроке по имени Иванко. В молодости тот служил великому князю Владимиру Мономаху. Когда половцы напали на Русь, начали биться с Мономаховым войском, Иванко был захвачен в полон и продан в рабство песиголовому великану. Юный отрок не единожды пытался бежать. Пробовал это сделать летом и зимой, весной и осенью, темной ночью и среди ясного дня, но каждый раз его постигала неудача. Иванку ловили, заковывали в цепи. Прошли годы, и пленник смирился со своей судьбой, перестал думать о побеге. Но однажды он случайно подсмотрел, как его песиголовый хозяин поймал белую змею, сварил ее в семи водах, наелся и улегся спать. Иванко заглянул в котел, ради интереса собрал остатки пищи и решился испробовать ее. Едва успел проглотить несколько кусочков змеиного мяса, случилось невероятное — Иванко услышал, как деревья и травы, птицы и животные разговаривают между собой, и он понимает их язык. Иванко зашел в конюшню, спросил у лошадей: «Кто из вас возьмется вынести меня на свободу, да так, чтобы и хозяин не догнал?». «Я вынесу», — отозвался каурый жеребец. Иванко набросил на него седло и помчался к морю. Песиголовый проснулся, кинулся следом, да поздно. Подъехал к берегу, когда пленник уже плыл посреди моря. «Иванко, Иванко! — крикнул ему великан. — Когда приедешь домой, нарви себе кореньев Чернобыля и напейся. Тогда еще больше познаешь, чем сейчас!» Отрок поверил, напился Чернобылю и обо всем позабыл.