– Это совсем невкусно, - поморщившись, проговорил, -- это пьют дети?

– Конечно, - ответила Анюта, - мы детям и завариваем, хоть как-то даёт ощущение сытости, да и полезно от простуд. А из чего ещё делать чай?

Они уселись на лавочку; Анюта радостно-заговорщицки сообщила:

– Смотри, что я тебе принесла!

И она достала половину конфеты, которые Юрий Алексеевич видел, как давали детям. Он не ел второй день, и конечно чувство голода его неимоверно изводило, но съесть сейчас ему, здоровому мужик, в блокадном городе полконфеты для него показалось страшным преступлением.

– А ты ела?

– Я одну часть сама съела, а это тебе. Всем сотрудникам по конфете выдали.

– Слушай, Анюта, перестань, - отвёл он её руку с протянутой конфетой, - съешь сама, что ты со мной, как с маленьким.

– Я уже съела половину… - стала отнекиваться Анюта.

– И что?

– Так у меня получится целая конфета! – Продолжала удивляться она.

– И что?

– Так это же больше, чем у детей!

Учителя удивил такой поворот логики, но он не сдавался: съешь и всё.

– У нас в саду девочка есть одна Тонечка, отдам при случае, - сказала Анюта, пряча конфетку в карман.

– Тогда пей, - протянул он ей кружку.

– Я пила…

– Пей ещё, чтоб не болеть…

Анюта заулыбалась, сделала несколько глотков напитка.

– А знаешь, - заговорила она, - я и до твоих рассказов знала, что здесь будет свет. Включат везде фонари, построят новые красивые дома, люди будут работать и приходить вечерами в тепло своих квартир, и покупать к чаю торт…Ты знаешь, Юра, это такое счастье принести домой торт, а тебя там ждут! Понимаешь? Просто принести домой торт! И пить чай с родными. И кажется больше этого ничего не может быть; никакие богатства мира не могут быть больше этого. А у меня, Юра, никогда не будет ни торта, ни вечернего чая, ни мамы с Володькой…

Анюта упала ему на грудь и заплакала, тихо, еле слышно, но так отчаянно и больно. Учитель гладил её волосы, плечи и молчал; что он мог ей сказать, чем утешить? У него самого душа выворачивалась наизнанку…

Глава 4.

Вечерело. Налётов за сегодняшний день не случилось, поэтому все с тревогой ждали ночи. Детей наискосок через двор воспитательницы и нянечки перенесли в бомбоубежище заранее, так распорядилась Мария Николаевна. И, как оказалось впоследствии, не напрасно. Там их и принялись укладывать спать.

Мария Николаевна дала Юрию задание принести бочок с кипячёной водой детям на ночь, а Анне проконтролировать и помочь.

Кухня располагалась на первом этаже и выходила двумя большими зашторенными сейчас окнами на проспект. Зайдя за бочком, Юрий и Аня увидели няню Ольгу Никитичну, суетившуюся на кухне. Их появление женщину застало в врасплох и напрягло. Она, только что, чем-то бурно занимавшись, застыла у стола, не решаясь выйти. Аня ей кивнула и указала физику на невысокий алюминиевый бочок. Взгляд Юрия скользнул по столу, стоящему рядом приоткрытому шкафу, нянечке…

– У неё конфеты, - шепнул он Анне.

– Что? – Не поняла она.

Ольга побледнела, руки в карманах мелко задрожали. На ней под белым расстёгнутым халатом была пёстрая вязаная кофта с карманами.

Аня сделала шаг в её сторону, молча, лишь взглядом спрашивая:

– Правда? Ольга Никитична, правда?

Аня знала и понимала всё: голод, страшный голод, дома у Ольги четверо детей школьного возраста. Аня понимала её материнское сердце, и её желание вытащить их из смертельных голодных оков, платя за это и своей совестью, и своим страхом. Но также Аня знала, и про детей здесь, измученных, выжатых. И Ольга этих детей любила, жалела, как своих, но не понимала, где расставить грани, что согнуть, сломать вперёд – материнскую или человеческую сущность.

Они стояли друг на против друга в заснеженном Ленинграде и не находили правды.

– Это подло…- шептал взгляд Ани.

– Я знаю, - отвечали Ольгины глаза, - но не могу по-другому

– Я не скажу… - беззвучно отвечала Аня.

– Я не могу… - потекли по Ольгиным морщинистым щекам слёзы. Она достала из карманов конфеты, сжатые в кулаки.

Грохот раздался с такой силой, что стало очень больно в ушах, то всему телу пробежала волна крупной неприятной дрожи. В кухне с скрежетом рухнули стёкла, обнажая два огромных проёма на улицу. Юрий метнулся, оттолкнул Аню вглубь кухни, закрывая собой. Через широкий проспект на той стороне улицы было видно, что фугасная бомба попала в центр жилого дома, и из пробоины вверх взвилось чёрное облако, взвивая снег и осколки строений. С рядом стоящего одноэтажного дома взрывная волна подняла крышу, щепками бросив её обратно. Дома, рассыпаясь, сползали вниз.

Ольга Никитична, не меняя позы, смотрела вдаль в оконную выбоину остекленелыми нечеловеческими глазами. Аня, отстранняя Юрия, подбежала к ней. Что-то происходило помимо взрыва, чего физик понять не мог, какие-то негласные недоходящие до него события.

– Что? – Прокричал он, не понимая, отчего страх окутывал еще с большей силой, - что?

– Там её дети, - Анины слова упали тяжёлыми серыми булыжниками.

Юрию почудилось, что он сходит с ума, не может быть этого всего в мире, человек не в состоянии это выдержать. Он хотел что-то закричать, или побежать, но тут Ольга, так и не отводя взгляд от рассеивающихся чёрных клубов вдали над домами, разжала обе ладони, конфеты в ярко-голубой, с тонкими белыми полосочками обёртке, завёрнутые с краёв бантиками, посыпались на пол. Они упали неслышно в общем гуле и треске, рассыпались так вызывающе-горько по кафельному полу. Юрий смотрел ошалело. Аня заплакала, закрывшись концом шали. Ударило ещё где-то вдалеке несколько раз, но на это уже никто не отреагировал. Вошла Мария Николаевна.