После пляжа мы идём к врачу, это пожилой дедулька, но очень опытный в неврологии. Осмотрев меня пару минут, он сразу дал ответ.

– Очень похоже на опаснейшее неврологическое заболевание – Синдром Гийена-Барре. Учитывая, что у девушки сухожильные рефлексы полностью отсутствуют, это оно и есть. Это первый и самый главный симптом. Чтобы определиться точно, нужен анализ ликвора.

Он прямо туда вызывает «скорую», даже не берёт деньга за прием, а меня везут в реанимацию. Я не успеваю испугаться или передумать. Всеми фибрами души ощущаю страх, с моей лекарственной аллергией практически на все препараты мне просто запрещено ложиться в больницу! Но температура уже высокая, становится только хуже, деваться некуда. В реанимации мне сделали спинномозговую пункцию на живую, так как анестетики мне нельзя, тут же и рентген, и анализы. Родителей внутрь, конечно, не пустили. Всю ночь я лежала, смотря в потолок. Заснуть было нереально. Мужчины на соседних койках кряхтели и стонали, какой-то агрегатный звук шумел не переставая, а невероятная боль от мочевого катетера застилала глаза красной пеленой. Ещё и памперс на меня надели, потому я не хотела двигаться и лежала в одном положении. К тому же после пункции шевелиться сутки нельзя. Позже из-за этого у меня образуется жуткий пролежень чуть пониже крестца.

Капали физраствор мне всю ночь, восстанавливая водный баланс после пункции, медсёстры подходили и просили, чтобы я хоть немного поспала, но я лишь думала о родителях. Где они, как? Наверняка места себе не находят, волнуются. Ведь уже много лет, единственное место, куда я могла уйти надолго – это к бабушке в соседний подъезд. Это позже я узнала, что врач, который направил меня сюда сразу с приема, сказал, что видел лишь два таких случая за свою тридцатилетнюю практику и оба больных умерли… Даже не представляю, что тогда чувствовали родители.

За ночь я натерпелась всякого. Август, ночью жара 40?С, а окна закрыли. Душно. Я голая в палате с несколькими зрелыми мужчинами, спасибо хоть накрыли простынкой, я от стеснения не знала куда себя деть, а они еще и наблюдали за каждым моим движением. А тяжелый пациент пришел в сознание и начал сдергивать с себя присоски и катетеры, кровищи было… А я её жуть как боюсь. Еще и боли в мочевом пузыре, потому я не чаяла, когда меня переведут в неврологию и снимут катетер.

В обед за мной наконец пришли санитарки и погрузили на каталку, увидела я родителей, когда меня загружали в скорую помощь, чтобы перевезти в другое здание. Я лишь помахала им и постаралась улыбнуться.

Меня определили в палату интенсивной терапии. Тут мне очень повезло, обычно, как и в реанимации, здесь лежат мужчины и женщины бок о бок. К моему счастью, в палате я лежала одна. На этом хорошее закончилось. Только в этом отделении остались коронавирусные ограничения, потому никого из семьи не пускали за мной ухаживать. Медсестра попалась противная и сказала, что не в её обязанностях это делать. Первые дни я еще могла переодеть майку, ведь жара не спадала, окна не открывали из-за моей высокой температуры, а от сплит-системы потерялся пульт… Ходить я уже не могла. Зато получалось держать ложку и похлебать суп. Стакан уже было не поднять. Даже самостоятельно могла подставить под себя судно, а потом убрать его на табуретку, это было спасением. Мне кололи многие лекарства, затормаживающие и успокаивающие, потому я была словно в полудреме всё время. Даже мало что помню, только как мама однажды пробилась в палату, дав деньжат на вахте. Но пробыла она со мной не больше часа.

Хоть многое стерлось из памяти, но я отлично помнила момент, как руки перестали поднимать судно, мне приходилось подкладывать под себя легкий памперс, а потом его выкидывать. Я старалась по минимуму звать медперсонал. Но моя самостоятельность не продлилась долго… В память врезался стыд, когда молоденькие санитарки, которым по восемнадцать лет, переодевали меня, подмывали и подставляли судно. Как бы плохо мне не было, звать их и проситься в туалет было невыносимо тяжело. Собственное бессилие уничтожало морально. А слабость только нарастала, вскоре я не могла держать ложку и пить из трубочки. А ухаживать за мной никто не планировал, говорили, мол, только сама ела, уже не может, значит придуривается. Мне лишь приносили суп на обед и кашу на ужин, которые я сначала старалась облизывать языком, докуда могла дотянуться. А потом и этого не получалось, и я просто насыщалась ароматом еды на кровати, а потом получала нагоняй, за то, что отказалась от еды. О моем бессилии никто не желал слушать.

Лечение при Синдроме Гийена-Барре может быть двух видов: плазмаферез или иммуноглобулины. Второй вариант стоит больше миллиона и не исключена аллергия, к тому же достать ампулы нереально. Потому договорились делать очистку крови. Платно. И нелегально… Но это был мой единственный шанс.

Перевезли меня снова в реанимацию, родителям я помахала также из «скорой», они очень переживали, так как процедура опасна и порой смертельна. Приехал реаниматолог, взял анализ крови и ему не понравился результат. Я еще и похудела до 39кг. У меня из-за того, что никто не кормил и не поил, случилось обезвоживание, плюс к этому мышечная атрофия. Врач хмыкнул, но решил рискнуть, сказал, если что, откачает.

– У тебя аллергия на лидокаин, а мне нужно будет сделать подключичный катетер, так что готовься испытать самую сильную боль в жизни, – сказал реаниматолог и исчез на целый час.

Меня начали готовить к процедуре, несколько катетеров в обоих руках для капельницы и самого аппарата. А я лежала и ждала боли. На самом деле это было не так уж страшно, он просто не знал, что мне на тот момент депульпировали уже зубов пять без укола, тогда было больнее. Да и процедура не страшная. Кровь забирают, плазму отдают. Вот только кровь не шла из-за обезвоживания и пришлось прервать процесс.

Не знаю, в какой момент врач ушел, медсестры из реанимации толкали меня и били по щекам, спрашивая, где доктор и почему он оставил свой аппарат. Я ничего не могла сказать, молчала и моргала. А они говорили: «Подожди, не закрывай глаза, скоро сюда твоя мама придёт». И так каждые пять минут. Я хотела задать вопрос, кто же её пустит в реанимацию-то, но не могла.

Это позже, когда пришла в себя окончательно, узнала, что реаниматолог вернул деньги и исчез, а маму пустили посмотреть на меня в последний раз, я поняла, что пережила клиническую смерть. Но об этом нигде не указано, ведь всё это было нелегально. Маме даже разрешили остаться на ночь. Она лежала на соседней койке и прислушивалась к моему дыханию всё время.