Ладно. Жребий брошен, Рубикон перейден. Взявший меч, от меча и... Кто не со мной, тот про... Спит гаолян...

Летчик опустил на лицо щиток ноктоскопа. Теперь он видел все, а я нет. Я видел только его, да справа невдалеке белело лицо Терса и его поднятая в прощальном приветствии ладонь. Это напомнило мне что-то давнее, но что, я так и не вспомнил, потому что летчик скомандовал мне: садись, сел сам, аппарат закачался под нами, пристегнись, я пристегнулся, что-то мигнуло, мотор заработал сильнее, но это чувствовалось не ушами, а только спиной, винты над головой, шелестя, погнали воздух, наконец, летчик отпустил тормоза, подуло в лицо, аппарат запрыгал по кочкам, все дольше зависая в воздухе, и, наконец, полностью оторвался от земли. Меня прижало к сиденью, мы взмыли над трибунами старого стадиона, и тут же передо мной раскинулось море огней. Костры, тысячи костров, группами, россыпью, по одиночке - вправо, влево, вперед до горизонта. Потом все накренилось, развернулось, осталось сзади. Под нами и перед нами лежала темная равнина, и тьма ее не нарушалась почти ничем, а на горизонте, доходя до высоких легких облаков, стояло оранжевое электрическое зарево. Туда и лежал наш путь.

16.06.1991. 02 ЧАС. 30 МИН. ЛЮБЛИНО, УЛ. ПАУЛЮСА, 7/11, КВ.7

Пятясь, пятясь, пятясь, скребя ребрами по стене, я добрался до угла. Ослепленный и высвеченный, я был как на ладони, но они почему-то не стреляли. И только когда я, загремев водосточной трубой, рванул за угол, ударил одиночный выстрел. Трассирующая пуля огромным бенгальским огнем размазалась по асфальту и врезалась в стену дома напротив. И тут же забухали сапоги. У меня было полсекунды форы и легкая обувь, им нужно было пробежать на полсотни метров меньше. Спасло меня то, что впереди замелькали фонарики, и те, которые гнались за мной, не стали стрелять, чтобы не попасть в своих. То есть пальнуть-то они пальнули, но в воздух, я даже полета пуль не слышал. Подворотня справа... проходной двор... еще подворотня... через забор... подво... Все. Ворота закрыты. Пришли. Спрятаться в подъезде? Заперто. Свет в окне на третьем этаже. Пять этажей, пятнадцать кнопок на щитке, окно левее лестницы - скорее всего, седьмая квартира. Я вдавил кнопку. "Сашка?" - тут же спросил низкий голос. "За мной гонятся солдаты, - сказал я.
– Впустите, пожалуйста". Замок щелкнул. Я толкнул дверь и мгновенно оказался в подъезде, и захлопнул ее за собой, и привалился к двери изнутри. Сапоги... сапоги... сапоги... не заметили... не заметили... не заметили... Дверь подергали, потолкали - без особого, впрочем, рвения. "Открыто, господин сержант!" - закричал кто-то вдалеке. Кричали по-немецки, но с сильным акцентом. Сержант... Французы? Вроде бы не было французских частей... впрочем, все смешалось в семье народов... На крик побежали. "Брать живым!" - начальственный голос. Живым так живым, кто бы возражал...

На третий этаж я поднимался, наверное, полчаса. Было абсолютно темно. Как в пещере. Как в фотолаборатории. Как у негра в жопе.

– Вы ранены?

Впустивший меня человек стоял в дверях своей квартиры, я видел его силуэт на серо-синем.

– Нет, я цел, - сказал я.
– Спасибо. Вы меня спасли.

– Похоже, вы удирали от них по канализации, - сказал он, потянув носом.

– Хуже. Я прятался в отстойнике.

– Вода есть, хоть и не очень горячая. Вот сюда, направо. И не зажигайте свет - окно выходит во двор.

Отмываясь, я извел большой кусок табачного мыла. Все равно казалось, что от меня разит, как от козла. Одежду я замочил в содовой пасте. Сумку просто обмыл, внутрь говно не попало. Хозяин дал мне пижаму.

– Перекусить?
– предложил он.

– Если можно.

– Можно.

Кухня было освещена своеобразно: шкалой включенного приемника. Света было достаточно, чтобы видеть, как хозяин ставит на стол сыр, хлеб, коробку с картофельной соломкой, бутылку вина.

– Мяса я не ем, - сказал он.
– Поэтому не держу. Так что не обессудьте...

– О, господи, - только и смог сказать я.

Сколько-то минут мы молча ели. Я вдруг почувствовал, что пьянею - не столько от легкого, кислого вина, сколько от покоя и еды. Потом он спросил:

– Значит, вы были у отстойников?

– Да, - сказал я, помедлив.

– И вы... видели?

– Да.

Я видел. Из двух армейских крытых грузовиков в отстойник сбрасывали трупы. И я это видел. Но засекли меня не там. Засекли меня просто на улице: то ли ноктоскопом, то ли по запаху.

– Значит, все это правда...

Он налил вино в стаканы.

– До часу ночи еще было что-то слышно, - он кивнул на приемник. Приемник был старый, но очень хороший: "Полюс".
– Еще что-то пробивалось. А с часу... Армейские глушилки. Вы их видели, наверное. Такие фургоны, похожие на цистерны...

Тут он был не прав, армейские глушилки на цистерны не походили, это были обычные крытые прицепы с телескопической мачтой, наподобие тех, с которых ремонтируют уличные фонари и прочее. Но возражать я не стал. Собственно, вся моя надежда и была - на эти фургоны...

– Пейте, - сказал он.
– И я с вами. У меня сын ушел. Позавчера еще. Когда стреляли на улицах. А сегодня передали: партия берет власть непосредственно...

– Партия...
– пробормотал я и в два глотка опустошил стакан. Партия... Ах, суки...

– Жена на курорте, - сказал он.
– Вчера звонила. Сутки дозванивалась. Я ей не сказал. Сказал, что все нормально.

– Суки позорные.

– Я бы пошел - вместо него. Но я не знаю, куда надо идти.

– Никуда не ходите. Это все провокация. Очень подлая провокация.

– Я понимаю. Только я все равно бы пошел. Может, еще пойду.

– Не надо. Скорее всего, обойдется.

Он покачал головой.

– Они разливали бензин по бутылкам, - сказал он.
– В гараже еще целый ящик. Они бы пришли за ним...

– Можно?
– я кивнул на приемник.

– Да, конечно...

На всех диапазонах был дикий вой. Только на коротких, на четырнадцати метрах, пробивалась то ли морзянка, то ли цифровые группы, да на длинных царила тишина. Не было даже Вагнера.