12.06.1991. 14 ЧАС. ГДЕ-ТО МЕЖДУ ВОЛОКОЛАМСКОМ И РЖЕВОМ

– Во, - сказал фарер.
– Наконец-то. А старики яйцами трясли - сушь, мол, сушь...

Мы врезались в стену дождя, как в настоящую стену. Звук ударов капель в стекло заглушил звук мотора, под колесами вода ревела. Видно было, как бурлит она, не помещаясь в переполненных кюветах.

– А вот только не было бы хуже, - продолжал фарер.
– Посмывает все к пропащей матери...

Водяная пыль как-то прорывалась в кабину и кружилась, не оседая. Все машины на шоссе плелись медленно или вовсе стояли, лишь наш восьмиколесный дредноут пер по третьей полосе, презирая стихию.

– А вообще-то тебе куда?
– спросил фарер.
– Под такой ливень высаживать - не по-русски получается. А возле того танка никакой крыши на километр...

– Да, там с час ходьбы. Ферма Сметанина, не слышал?

– Неважно, покажешь.

– Так ты меня что, до места довезти хочешь?

– Нет, если ты против...

– Не против, конечно, только с какой стати?

– Так...
– он пожал плечами.

Я подумал вдруг, что до сих пор не знаю его имени. Как, впрочем, и он моего. Дорога. Обычное дело.

Навстречу с ревом пронесся красно-черный двухэтажный "Хефлинг". Следом - еще один. Мне показалось, что за непрозрачными снаружи стеклами мелькнули детские мордашки. Фарер мотнул головой:

– Детишек из лагерей забирают. Волнуются родители...

– У тебя-то есть?

– Жена на восьмом месяце...

– О-о...

– То-то и оно. Короткие рейсы беру, чтобы день-два - и назад. Денег почти никаких, конечно... не то что раньше: до Владика и обратно - семь с половиной плюс за скорость полторы-две. Дом построили без долгов, обставили, прошлым летом в Ницце два месяца... отец с матерью приезжают плачут. Ну, мол, за что боролись и все такое... долгая песня. И жалко их, и зло иной раз берет. А жену я, можно сказать, на дороге нашел: выпал фрахт в Грецию - ну, понятно, через Румынию. А в Румынии дороги плохие, узкие, машин много - еле тащимся. Девчонки две голосуют, никто их не берет, ну, а мы подобрали... Так и съездили в Салоники, обратно приезжаем - одна сошла, а другая не хочет, да и я ее отпускать не хочу - прилипли друг к дружке, и все. Что делать - поехали домой. А я тогда в казарме жил, копил деньги на этого вот крокодила, - он похлопал по баранке, - пять человек в комнате, и никуда не денешься. Месяца три мы так прожили, спать всем мешали, потом уж смогли отдельную комнатку снять. Ну, дальше больше... а детей все нет и нет. Куда только не обращались. А в Ницце подружились с иркутским фирмачом, он говорит: какие проблемы! Оказывается, есть специальный курорт где-то в горах, от Иркутска еще два часа вертолетом. И в сентябре она туда полетела. Месяц пробыла, вернулась, а в ноябре уже - ага! Попалась! И вот теперь бы только жить и жить, черт бы всю эту заморочь побрал...

– Да уж...
– я почесал лоб. Мне вспомнилась Тува.

– Вот он, твой танк, - сказал фарер.

На постаменте из фальшивого гранита стоял старый танк Т-IV: высокий, угловатый, с похожей на кукиш башней. На задранной вверх короткой пушечке висели, как венки, бухты проволочного корда от сгоревших шин. Даже сквозь дождь было видно, какой толстый слой жирной копоти покрывает броню.

– Во, опять спалили, - проворчал фарер.
– Хоть бы убрали его, что ли. А то - то обосрут весь, то сожгут. Зачем это надо? Здесь, что ли, сворачивать?

– Да, вот...

– Отец иной раз подопьет - и: Сталин, Сталин!.. Сталин то, Сталин се, Сталин детей любил... А я ему говорю - правильно его повесили. Ну, не за то, за что следовало, а все равно - правильно. Ладно, он войну проиграл а если бы выиграл? Теперь куда?

– Налево, вон где деревья.

– Ага, вижу... Какие, говорит, колхозы, какие концлагеря - не было ничего, все немцы выдумали. Бесполезно с ним спорить. Что же, говорит, я бы за эти колхозы воевать бы пошел? А, ну его...

– С какого же он года?

– С двадцать третьего. Как раз их начали призывать... Только он, по-моему, и винтовку-то в руках не держал: сразу из учебного лагеря - и в плен. Это на третье мая они с друзьями собираются... вот тоже интересно: раньше отмечали как праздник, что ли... не совсем праздник, ну, в общем... так... не грустно - начало освободительного похода, что-то в этом духе... А теперь так просто траур, смотреть больно. Ну и один из этих приятелей мне и рассказал: вечером, мол, уснули - глубокий тыл, там что-то - двести, что ли, - километров до линии фронта, а утром будят: гутен морген, кляйне руссише зольдатен... А отец, помню, такие подвиги расписывал... такие бои...

– Что мы будем рассказывать в старости?
– пожал плечами я.

– Тоже верно... Здесь?

– Да, здесь.

– Погудим?

– Давай.

Он нажал на клаксон. Дверь дома приоткрылась, выглянула женщина молодая. Возможно, новая жена деда - я ее еще не видел. Потом появился сам дед. Я помахал ему рукой, он помахал в ответ и через минуту уже торопился к машине: в сапогах, плаще, под огромным брезентовым зонтом.

– Ну, пока, - сказал я фареру.
– Спасибо. Держи вот...
– я протянул ему пять десяток.

– Нет, это много, - он помотал головой.

– Купишь сыну соску...

Я открыл дверцу - меня тут же окатило водой с крыши кабины - и спрыгнул к деду под зонт.

– Игореха!
– сказал дед и отвесил мне доброго тумака.

Фарер подал сумку.

– Счастливой дороги!
– сказал я ему.
– И вообще успехов!

Он помахал рукой.

– Здорово, дед!
– я облапил деда, дед облапил меня, и мы пошли к дому, как влюбленная парочка под одним зонтом. Впрочем, дождь был такой, что и зонт толком не помог: ноги мгновенно промокли до колен и выше. За спиной взревел мотор, грузовик развернулся и понесся к шоссе.