Приблизившись к кухне, Селеста, наконец, уловила бормотание голосов, которого не было слышно в прихожей. Она вошла в комнату, и ее встретили два затылка, разделенные футом в пространстве и пятьюдесятью годами по возрасту.

Мать Селесты услышала дочь раньше Беллы. Она обернулась. Сколько Селеста себя помнила, ее мать всегда носила короткую стрижку. «А-ля Джейми Ли Кёртис», – как любил шутить на эту тему Луи. Только у матери Селесты эта шутка не вызывала смеха. Она, похоже, вообще никогда не смеялась.

– Привет, – сказала Селеста, постаравшись выдавить улыбку.

Судя по выражению на лице матери, улыбка получилась неискренней. Какое еще впечатление могут произвести натужно искривленные губы? Мать толкнула Беллу, а та лишь вскинула вверх руку, как нетерпеливый бизнесмен, не располагающий временем на праздные приветствия. Селеста покачала головой. Ее мать ухмыльнулась.

Селеста подошла к рабочему столу, за которым сосредоточенная Белла горбилась над листком бумаги. Перед девочкой лежали в хаотичном беспорядке – как у художника, поглощенного творческим процессом – разноцветные карандаши. Селеста наклонилась так, что ее лицо оказалось на уровне дочкиного. Достаточно близко, чтобы ощутить тепло ее дыхания.

– Это горлышко бутылки? – спросила Селеста.

Белла наконец-то подняла глаза.

– Это бутылконос, – поправила она мать.

Селеста кивнула и притянула дочку к себе, желая обнять.

Белла на мгновение напряглась, но затем – с таким малым, но точно выверенным усилием, что Селеста едва не заплакала, – наклонилась вперед. Всего на долю дюйма, так, что ее голова ткнулась Селесте в живот. В сильнейшем душевном волнении, переполненная эмоциями, Селеста обняла дочку крепче. Хотя до конца не поняла, что ее побудило так сделать – потрясение или эйфория. А может, и то и другое.

Наконец, исчерпав свой лимит ласки, Белла спокойно разомкнула обвивавшие ее руки и опять занялась рисованием. Селеста выпрямилась, и в этот момент в дверях кухни появился Луи.

– Привет, Деб, – отсалютовал он ее матери. Та признательно кивнула в ответ. – Мне отнести ее наверх, Си-Си? – указал на ее сумку муж.

– Да, пожалуйста, – сказала Селеста, бросив на него быстрый взгляд и тут же снова обратив глаза на Беллу, уже пребывавшую в своем собственном мире. Ей показалось или дочь действительно выросла за эти несколько дней, что она провела вне дома? Удивительно, до чего же быстро все в их жизнях могло изменяться!

Протянув руку, Селеста прикоснулась к прядке дочкиных волос. Белла, всецело поглощенная рисованием, похоже, не заметила этого. Она даже не отбросила ее руку.

– Я рада, что ты вернулась, – произнесла мать Селесты, напомнив дочери, что все еще находится в комнате.

Селеста сделала глубокий вдох, стараясь уловить легкий, сладкий, «пудровый» аромат дочери.

– Это была долгая поездка, – просто сказала она.

Селеста вовсе не собиралась сократить ответ до одной четырехсложной фразы. Но она не знала, ни как объяснить, что случилось в Исландии, ни даже с чего начать.

– Я с сожалением узнала об Алабаме, – сказала мать. И, судя по тону, чистосердечно. Селеста в знак признания кивнула. – До сих пор в голове не укладывается.

Одно время Селеста винила мать в недостаточной взаимосвязи между ними. Но теперь, повзрослев, она больше не считала, что в этом виноват кто-то из них. На самом деле, чем старше становилась Селеста, тем сильней она подозревала, что ничьей вины не было – просто два человека старались, но так и не сумели стать друг другу по-настоящему близкими.

На несколько секунд установилась тишина. Ее прерывало только яростное царапанье карандаша по бумаге: Белла скрупулезно затемняла штриховкой туловище дельфина.

– Наверное, ее мужу сейчас очень трудно, – проронила, наконец, мать, и Селеста почувствовала неприятное покалывание в основании шеи.

Она посмотрела матери прямо в глаза – очень темные, почти черные. Эта темнота не выдавала ничего, ни намека на то, действительно ли Селеста услышала в ее голосе странную интонацию, или ей просто почудилось.

– Мама, – резко сев прямо, окликнула ее Белла. – Мама, посмотри.

Селеста медленно перевела взгляд с матери на поднесенный ей почти под нос лист бумаги. Дельфин-бутылконос воззрился с него на Селесту с пустым выражением морды. Белла не заполнила фон рисунка ни океаном, ни другими рыбами, и дельфин словно висел в стерильном белом воздухе.

– Бутылконосы плотоядные, – с ученым видом изрекла девочка.

Пару лет назад Селеста стала бы искать источник этой информации. А теперь она уже понимала, что такие вещи были оттиснуты в уме Беллы какими-то загадочными несмываемыми чернилами.