Не зная, что еще сделать, Холли нагнулась и собрала еду, которой действительно было слишком много на столе, чтобы держаться с достоинством. Звон в ушах усилился. Холли уже почти ничего не слышала, кроме собственного дыхания.

Вздернув высоко подбородок, она двинулась к мусорному контейнеру, нажала ногой на педаль и сбросила в него все – всю противную до отвращения пищу.

– Холли, – произнесла Алабама; ее далекий голос еле пробился сквозь скачущие мысли Холли.

А потом Холли услышала, как Алабама двинулась вперед. И резко крутанулась вокруг оси.

– Оставь меня в покое, – прошипела она почти беззвучным голосом.

Алабама либо не услышала ее просьбы, либо не прислушалась к ней. Она продолжила идти вперед. Подошла к столу, а потом почему-то отступила назад. Но зачем-то вытянула вперед руки. Зачем? Чтобы ее обнять? При этой мысли Холли окончательно утратила контроль над собой.

– Черт тебя раздери, оставь меня в покое! Ты идиотка, больная на голову! – выпалила Холли в приступе бешенства. И, уже не в состоянии думать, со всей силы толкнула Алабаму обеими руками.

Резко втянув воздух, Алабама отшатнулась назад и чуть не упала. Но успела вовремя схватиться за спинку стула.

Холли тяжело задышала, сердце помчалось вскачь. А в голове поднялся такой шум, что найти в ней связную, четкую мысль оказалось невозможно.

Холли только наблюдала за тем, как медленно выпрямлялась Алабама. Она выглядела потрясенной.

Холли тоже удивилась своей внезапной вспышке ярости – удивилась, но не раскаялась в ней.

Секунду тишины сменила вторая.

Наконец, глаза Алабамы встретились с глазами Холли. Выражение шока с лица Алабамы исчезло, и Холли почувствовала, что ее бешенство тоже рассеялось. Вместо гнева она ощутила, как шею начал покалывать страх.

Не размышляя, Холли быстро произвела инвентаризацию окружавших ее предметов. Взгляд скользнул по подставке для кухонной утвари у холодильника, огнетушителю, висящему возле двери. На кромке мойки лежал хлебный нож, окруженный крошками от лавового хлеба.

На несколько секунд на кухне все замерло. Ни одна из них не сдвинулась с места. И тишину нарушало только их дыхание. Как вдруг Алабама будто начала задыхаться; ее ноздри раздулись.

А потом она набросилась.

Холли

Двумя месяцами ранее

Даллас, штат Техас

Через месяц после положительного теста на беременность Холли назначили первое дородовое обследование. Ник настоял на том, чтобы отвезти жену на прием к врачу, хотя прежде никуда ее не отвозил (он вообще не проводил с ней больше десяти минут вот уже несколько недель). А в тот день он заехал на их подъездную аллею, как ее личный водитель, и Холли, поджидавшая мужа у переднего окна, выскочила из дома к его машине раньше, чем он из нее вылез.

Ника, похоже, удивило то, что первое обследование было назначено лишь на седьмой неделе ее беременности. Холли сообщила ему дату и услышала молчание на другом конце провода.

– Ты не обязан приезжать, если не желаешь, – сказала она, главным образом для того, чтобы выглядеть доброй, хотя части ее очень хотелось, чтобы муж сказал «нет».

– Это не так, – произнес, наконец, Ник. – Я просто думал, что ты уже была на приеме.

Две недели между тем разговором по телефону и визитом ко врачу изобиловали неожиданностями для них обоих. Благодаря Мэллори Холли была довольно неплохо информирована о том, как может протекать беременность, хотя некоторые вещи застигли ее врасплох. Мэллори рассказывала ей об изменении пищевых пристрастий, но никогда не говорила об отвращении к определенной еде. А Холли с этим столкнулась. Например, у нее развилась жуткая ненависть к овсянке. А еще ее мутило от арахисового масла.

К счастью, это продлилось всего пару недель. И сейчас, на исходе второго месяца, единственным, на что она могла пожаловаться, были спазмы и колики в животе – не такие, как во время ее месячного цикла, но достаточно ощутимые для того, чтобы она погуглила, насколько безвредным для организма беременной было обезболивающее.

– Привет, – сказала она Нику, усевшись на пассажирское сиденье. И почему-то почувствовала себя неуверенной, как будто ей было пятнадцать и за ней заехал парень, пригласивший ее на свидание.

– Привет, – сказал муж, но его улыбка ограничилась только изгибом губ.

Это было непохоже на Ника – извечного и неисправимого оптимиста в их паре. И из-за этого Холли еще больше почувствовала себя не в своей тарелке.

Ник подождал, пока она не пристегнулась, и только после этого подал задним ходом с подъездной аллеи. Небо было безоблачным, солнце, поднимавшееся все выше и выше над горизонтом, казалось почти белым. Холли могла сказать что-нибудь о погоде, но мысль о разговоре с Ником – даже коротком, даже на постороннюю тему – показалась ей настолько неправильной, что она лишь крепче сжала губы.