– Вы позволите оставить вас на минутку? – спросил полицейский. И, все еще держа в руке нож, стремительно пересек комнату.

Селеста опять подумала о Генри: «Интересно, его уже поставили в известность?» Наверное. Скорее всего, полицейские предупредили его сразу. Но она не настолько хорошо знала Генри, чтобы догадаться, кому он мог позвонить после этого. Своей матери? Друзьям? Довольно ли крепки для этого его дружеские связи?

«А может быть, он позвонил Луи?» – внезапно осенило Селесту.

И от этого предположения ей стало очень, очень холодно.

Закрыв лицо ладонями, Селеста просидела так до возращения Бьёрнсона.

– Итак, – раскрывая блокнот, произнес полицейский. – Полагаю, мы узнали все, что хотели от вас узнать на данный момент. – Он провел пальцем по линованной бумаге, но у Селесты сложилось впечатление, будто он не был в действительности сосредоточен на своих записях. Что бы ни случилось, какое бы сообщение он ни получил, это его явно потрясло.

Его реакция – взволнованность, рассеянность – была настолько человечной, настолько парадоксальной для копа! Нет, конечно, копы тоже были людьми, как и врачи, и политики, и водители «скорой». Но Селеста всегда воспринимала их несколько иначе. Они были людьми, но людьми «другой лиги», немного выше обычных, нормальных людей – таких, как она, Селеста, способная неправильно настроить тостер и спалить его (не раз). Она всегда испытывала легкое удивление, вспоминая, что полицейские, врачи и водители «скорой» были такими же людьми с такими же чувствами и эмоциями, как у нее.

Возможно, именно поэтому Селеста, не подумав как следует, задала вопрос:

– Ее нашли, да?

В комнате повисла тишина. Лицо Бьёрнсона все еще оставалось опущенным, но глаза застыли, уставившись в одну точку. Селесте вспомнился взгляд Алабамы – дикий, злобный. Что если это последний образ, запечатлевшийся у нее в памяти?

– Я ее лучшая подруга, – прошептала Селеста, хотя это больше не было правдой. – Просто скажите мне, что с Алабамой все в порядке.

Полицейский Бьёрнсон поднял глаза – светлого янтарного оттенка. Этот цвет Селеста, скорее всего, описала бы как желтый, хотя это было бы не совсем верно. Желтый всегда яркий, жизнеутверждающий и бодрящий. Как у лепестков подсолнуха, как у лимонада, как у солнечного света. Желтый – цвет радости, а не печали.

– Мы нашли машину, – ровным тоном произнес Бьёрнсон. – У берега. Она была… – еле уловимый вдох – под водой.

Селеста сглотнула. И почувствовала, как увлажняются глаза. На мгновение она подумала, что расплачется. А потом сообразила, что просто забыла моргнуть.

– Что с Алабамой? – Селеста едва узнала собственный голос, настолько напряженно он прозвучал.

– Мы ее еще не нашли, но…

Бьёрнсон запнулся, и Селеста замерла в ожидании. Пока не поняла, что он больше ничего не намеревался сказать. За этим осознанием почти моментально последовало новое: ему не нужно было ничего говорить. Он уже сказал то, что нужно было сказать. Они не нашли Алабаму, но… Это «но» подразумевало все, что угодно. И это было все, что ей требовалось знать.

Селеста почувствовала, что ее опять затрясло. Первыми затряслись плечи. А потом дрожь охватила все тело. Ей вдруг стало жутко холодно. Зубы застучали, и Селеста стиснула их настолько крепко, насколько достало силы.

– Мне жаль, – сказал Бьёрсон, похоже, искренне.

И протянул над столом руку. Тепло его кожи на ее липких руках было неожиданным, и Селеста, без мысли, отдернула их. Судя по всему, это напугало ее больше, чем Бьёрнсона. И Селесту поразило очередное осознание: полицейский Бьёрнсон, должно быть, нередко сталкивался с грубостью и хамством по роду занятия. Наверное, он все же был в другой лиге. Селеста не могла понять такую жизнь, когда человек оказывался в подобной ситуации не единожды, а множество раз.

Ей снова захотелось узнать: сообщили ли полицейские Генри, и что он им сказал?

– Нет, – проговорила Селеста, не в силах сдержаться. – Это мне жаль.

Ее руки под столом сжались в кулаки. Селеста сделала глубокий вдох, посмотрела на полицейского Бьёрнсона и твердо (как только смогла), наконец, произнесла это:

– Я не была с вами абсолютно честна, когда рассказывала, что произошло этой ночью.

Селеста

В ту самую ночь

Вик, Исландия

Было почти десять вечера, когда Селеста вышла из душа. Алабама ушла больше часа назад и все еще не вернулась. И Селеста всячески убеждала себя, что это не повод для волнения.

Ванная в мини-гостинице была маленькой и сквозистой. И совсем не рассчитанной на то количество лосьонов и флаконов, которое брала с собой в поездку среднестатистическая инста-блогерша-инфлюенсер. Селеста была в этом смысле довольно консервативной, поскольку у нее имелось только две сумочки: одна для туалетных принадлежностей и другая – для косметики. И все же даже ей было непросто разместить все это в ванной. Она чувствовала себя акробатом, пока балансировала на одной ноге, пытаясь нанести лосьон на другую и при этом как можно меньше прикасаться к плитке, пораженной плесенью.

Ванная находилась на втором этаже здания; ее крошечное оконце, расположенное почему-то над унитазом, выходило на парковку. Стекло было матовым – по-видимому, для обеспечения «конфиденциальности», – но, поскольку его створка была полураскрыта, любой человек на втором этаже мог увидеть в этот проем Селесту. Она пыталась закрыть створку, но та залипла.

Кружа ладонями по голени, Селеста втирала лосьон в кожу. Ее ноги покрылись «гусиными лапками», отчасти из-за свежего и даже зябкого вечернего воздуха, отчасти из-за беспокойства за Алабаму. Что бы ни говорил Генри, Селеста, хоть и пыталась, так и не смогла обуздать свою тревогу.