Да, профессионал споткнется на стиле: “я испытала кучу негатива с мыслями типа..”, или: “я ушла с капоэйры, потому что там (для меня) все стало плохо”, поморщится на сентиментальное “спасибо, мама”, не поверит манерному воспоминанию о своем первом крике героини, отторгнутой “гладкой маткой” в “шершавые байковые пеленки”, посмеется над ее “открытием”, что в Индии мертвых сжигают.

И все-таки эта книга, беспомощная в профессиональном отношении, человечески, читательски интересна. Убедительна — и более всего в тех местах, где автор не думает о том, как показаться умной и эпатировать, а искренне разоблачает себя.

Непосредственный опыт героини представляет ближайшее будущее России не фантастическим, а реальным — нежданным и неотвратимым.

Многим известна полемика, которую начал Дмитрий Быков , вокруг фильма Джеймса Кэмерона “Аватар”. А именно — вокруг обозначенной в фильме проблемы своего и чужого. Что там предал герой фильма и для чего — то ли американцев ради бабы, то ли маразм ради здоровья, то ли цивилизацию ради любви к жизни — каждый участник этой полемики понимал исходя из собственных приоритетов. Быков пошел против всех, обвинив героя в предательстве человечества — тогда как большинство человечность героя усмотрели именно в его свободном выборе жизни против смерти.

Как бы там ни было, бегство из цивилизации, выбор чужого за полным разорением своего становится сегодня ключевым сюжетом культуры. Вот и героиня Кунсэль обретает родину по ту сторону Европы и, мало того, совершает это “предательство” осознанно, по тем же причинам, что и герой Кэмерона.

Дико увидеть в самом начале этой раскованной, молодежной книжки риторику почвенников со стажем: “Можно разрушить монастыри, убить монахов, можно заставить оставшихся в живых изучать коммунизм — все можно. Но нельзя убить Бога, живущего на этой земле”, — и вдруг понять, что ни эта декларация, ни горячие, в тон, слова “мой дом”, “моя страна” не имеют отношения к России, а сказаны — о Тибете.

Буддистская Россия, по-видимому, не выдумка Пелевина, а набирающий силу факт. Мне как христианке было досадно читать ответ героини на вопрос тибетца о ее вере: мол, “может, в России и есть религия, но у нас с Тэей ее не было”.

Припомнился и столь же характерный для современной культурной ситуации эпизод из “Рубашки” Евгения Гришковца: в одной из своих утешительных грез герой видит себя монахом, “но не православным, с длинной и непослушной бородой”. Борода, холод, кислая капуста, некрасивость, грубая работа — вот исчерпывающие ассоциации с христианством в новой Руси. О душеполезности перечисленного можно с героем поспорить — но вряд ли возможно переменить в нем совсем не святорусские представления о монашеском подвиге: “сложнейшие упражнения”, “спокойствие и сила”, “мой учитель”, “знающий всего меня насквозь”…

Итак, Лхаса — Четвертый Рим, Святая Русь кочует поближе к Индии. Дело тут даже не в том, что большинство соотечественников не имеет представления о старчестве (“мой учитель”), благодати (“просветление”), стяжании Царства Божьего (“Путь”), памятовании о смерти (“принятие жизни и принятие смерти, прощание с умершим и ритуал его оплакивания” до глубины души поражают героиню Кунсэль в Индии) и многом другом, что, в отличие от бороды и кислой капусты, составляет существо веры и будней христианина. Дело в том, что люди в данном случае не религию выбирают — а образ жизни.

Скажем, и в грезе героя “Рубашки” главное не абстрактные упражнения и наставления учителя, а волнующая перспектива “слышать дождь и отличать песню сверчка от трели цикады”, “видеть облака и понимать их”.

Что же ищет героиня в повести Кунсэль? Не религию, не “учение”, не правила жизни — как может показаться, если вычитать в повести один декларативный план, — а саму жизнь. Если вникнуть в рассказанную нам историю спасения заблудшей души, становится очевидным, что утешение и покой обрела героиня не на “Пути” буддиста (обращение в веру никак не изменило ее привычек, в том числе привычки к быстрым связям, не вооружило и против самоубийственного уныния) — но после рождения дочери, того самого тибетского ребенка.

В таком случае и первое посвящение в искомую “веру”, религию жизни, героиня получает не у буддийского учителя, а через ЛСД. Идеал мироощущения открывается ей: “После трипа я училась жить заново: я стала такой свободной, я могла плакать и смеяться, когда хотела. Мои эмоции ожили, мое тело ожило. Я чувствовала вибрацию жизни под ногами в душном метро…”, и выше: “Я впервые вижу этот мир. Оказывается, он цветной. Я впервые дышу. Оказывается, дышит все тело. Начинается дождь, <…> я впервые чувствую его — всем телом”.

Слышать дождь и различать песню сверчка (Гришковец), видеть цвета мира и дышать всем телом (Кунсэль) — тут не случайное совпадение мотивов. Не ту же ли жажду живого, “всем телом”, согласного с естеством существования провозглашал и нашумевший “Аватар”?

Бегство из христианской цивилизации означает и выход за пределы культуры слова, конец России как литературы.

В своем манифесте эона “множественной неопределенности облаков” российский композитор и философ Владимир Мартынов объявил “изменения или перемены” “высшей реальностью” [17] . Изменчивость — не только сюжет, но и главная ценность в повести Кунсэль. Недаром она исповедует Путь как самоценность, которая существует “вне зависимости от религии, или Бога, или Космоса”, а в интервью, опубликованном как послесловие к повести, говорит, что “у этого мира есть прекрасное свойство — меняться”.