***

А сувстречали их все Марговы сродники. Знали, кого приведет — березки нашептали, птицы напели. Вот и — встали друг против друга.

Люди вышли в белом да красном, праздничном, только девицы — в темном уборе. В цвет поздней крови березовой.

Марга, как заведено, в ноги старому Вархуше повалилась.

— Ты прости меня, Сто Мах-батюшка, прости дочь свою непутную, а привела я к дому не гостя заблудшего, привела я жениха сестрицам-девицам!

Калина приосанился, плечи развел, ногу на каблук выставил, глянул на девушек лихо, с подмигом.

Те зашумели, закачались, зазвенелеи тонкими златыми подвесками, точно и впрямь — молодые березки.

Вархуша молчал, глядел цепкими, острыми глазами. Марга уже видела, что глянулся старшему молодец: кровь с молоком, не гнилая дресва.

Самому-то старшему много зим сравнялось, а все на покой не торопился. Был он, как сама Марга, свилеватым: от того не сильно ее любил.

Тут и Калина себя показал: в пояс поклонился, со всем почтением, коснулся рукой земли. Решился старший.

Вернул поклон, погладил Маргу по голове, по косам.

— Не в чем тебе виниться, не о чем плакать, дочушка. Встань-поднимись. Гостю доброму, жениху желанному, мы всегда рады. Веди, дочушка, добра молодца под белы рученьки, обряди как положено, как завещано, а мы покамест на стол соберем, свадьбу играть будем, свадьбу играть, Чагу привечать...

Марга потянула за рукав Калину.

Люди перед ним расступались, глядели с любопытством.

Калина же, перед тем как за Маргой через порог шагнуть, задержался, стену погладил.

— Знатные у вас домины. Чать, не дерево?

— То Березыня косточки свои не пожалела, из себя вырвала, нам подарила. Так старшие говорят. Из них жилища сложили...Зимой стужу не пускает, летом зной не донимает. Окошечки крепки, прозрачны.

Помолчал Калина, оглядываясь.

В общинном доме светло было, тепло и весело: с умом устроено, с прилежанием строено. Березыня из себя много костей да требухи выбросила, всему применение сыскали.

— Любишь ты Березыню, девушка.

— Как не любить. Она меня породила, она мне кормилица-поилица. Потому и согласилась...Если оборонить смогу, от Чаги избавить — чего же лучше? Уж лучше я попытаюсь, чем отвернусь, не взявшись, не испробовав. Один раз подвела-погубила хорошего человека. Второй раз не случится.

Закусила губу, замолчала. Протянула Калине рубаху нарядную с пояском, но тот головой покачал.

— Кафтан, рубаху переменю, а ворот да пояс оставить надо бы. Скажи хоть, с кем из лапушек-любушек свадьбу играть?

— Да со всеми.

Калина аж закашлялся.

— Со всеми?

— Такой порядок, — Марга отвернулась, пряча улыбку.

Выкатила самодвижное зерцало, чтобы Калина себя прибрал, но тот и головы не повернул, все на Маргу смотрел.

— Уж заранее обсказать ты, конечно, не захотела?

— Да на лицо твое охота поглядеть было.

Хмыкнул на это Калина, сощурился довольно.

Рубаху переменил, порты новые вздел, пояс да ожерелок оставил.

— Что же, неужели и у девушек-красавиц такое же устройство, как у тебя?

Марга поглядела из-под бровей. Но Калина не шутковал, серьезно смотрел.

— Нет. Только от тех, кто от берез вышел. Свилеватыми рождаются...

— А, этот...Сто Мах ваш где прячется?

— Не прячется он. Сто Мах-батюшка под всей Березыней логом лежит. Мы ему жертвуем, он — нам. Такое уже заведение. Ну, пойдем, молодец. Чуешь ли? Свадьбу играть.

— С тобой, девушка березовая, не то что свадьбу играть — хоть в огонь готов, — сказал на это Калина.

Марга хотела что веселое ответить, но смешалась, язык прилип; Калина ее за руку взял; так и вышли.

***

Стол свадебный славный поставили: мясо свежее, красное да белое; мед сотовый; сок березовый розовый, пенный; печево румяное...

Девицы-красавицы одна к одной у стола того встали. Платья черные, косы белые, подвески золотые. Стояли, покачивались, посмеивались, друг с дружкой перешептывались.

И ветра не было, а березки так же над головами шумели, разговаривали.

Марга в сторонку отошла, чтобы глаза не мозолить. Калина перед девицами гоголем прогулялся, себя показывая.

Только взялись все в общей тишине за чарки березовые, как затемнело.

Пришло.

Вархуша, вскричав радостно, первым ничью повалился: верил, что сама Чага спешит свадьбу почтить. Хорошая примета.

За ним и прочие растянулись.

От горячего, ознобного дыхания гнулись березыньки, плакала Березыня золотом листьев. Налегла туча черная, встала гроза страшная. Тяжкий воздух стал, густой, гарный. Падали молнии, одна за другой, грохотали; точно цепи, обвивали те молнии березы. От таковых объятий протягивались на белой коже борозды черные, рубцы глубокие — варом их лечили.