Шрифт:
— Прости, девица, — Варда поглядел в мерцающий, третий глазок.
Недреманный, он и сейчас жил.
И все, что видел-помнил — все кнут сам знать хотел.
Сивый сидел, голову уронив. Сумарок, вздохнув, подошел, рядом опустился.
Волновал ветер вишни, пели в купах птицы, трава мягка была, точно постель добрая. Чаруша сам не ведал, как успел стосковаться.
— Не чаял увидеть. Думал — убил тебя, Сумарок, — тяжелым, медленным голосом первым заговорил Сивый.
— Не сразу меня и прихлопнешь. Я что муха, отлежусь да наново гудеть.
Сивый вскинул голову, взглянул в ответ.
— Что если прав Варда, Сумарок? Права Трехглазка? Негоже кнуту с человеком сближаться, дружбы искать.
Сумарок подбородок задрал.
— По своему двору соседей не судят, а как нам быть — нам одним и решать, — молвил твердо. — Сколько раз ты мне на выручку приходил?
— Не покроет то минувшего.
— Я сам к огню полез, что же жаловаться теперь, что жалит тот огонь? Сивый! — Взял за плечи, повернул к себе. — Я знаю, кто ты. Знаю, каков есть. Таким и дорог, стал бы иначе водиться? Ты мне друг самый близкий.
Сивый тяжело сглотнул, отвел глаза.
— И ты мне не чужой. — Едва выговорил. — Прежде не думал, что так отзовется, как тетива лопнула…Не знаешь ты, я прежде не был людям защитником. В Гарь я…
Осекся, прикрыл глаза. Договорил вязко:
— Но если опять подобное случится?
Сумарок призадумался, затем наново воспрял:
— Вот что…вот что, а давай тайное слово измыслим? Как найдет на тебя затмение злое, так я его произнесу — и наоборот?
— Дело. Но какое слово?
Сумарок огляделся.
— А вот, далеко ходить — вишня.
— Вишня? — Кнут фыркнул, волосы со лба откинул. — Слово-то какое глупое…
— Да и мы, Сивый, не большие с тобой разумники.
Тут только усмехнулся кнут.
— А все же, в одном прав Варда. Надо тебе на Тлом. Отдохнуть, сил набраться.
Сивый так по стволу вишневому кулаком хлопнул, что цвет облетел. Но спор не затеял.
— Твоя правда, — молвил упалым голосом.
У Сумарока самого сердце погасло.
Негоже кнуту, злому да веселому, таким быть.
— Слово даю, Сивый, ничего со мной не сделается. Ты меня хорошо учил, да и сам я не беззубый. Возвращайся, всегда тебе рад буду. Любым приму. И про Гарь расскажешь. Сам, если захочешь — других слушать не стану.
Помедлив, обнял крепко на прощание — успокоить да ободрить.
Кнут же вздрогнул, заприметив алую россыпь в волосах, потянулся — лепестки на пальцах остались.
Цвет вишневый.
Цуг
Алексею Провоторову — с огромной благодарностью за дружбу.
Доднесь неведомо было Сумароку многое. Ни морских столбов он не видывал, ни речек каменных, ни качелей Высоты, ни стран чужедальных. А все ж таки, успел многое поглядеть — на несколько жизней простому землепашцу хватило бы.
И вот теперь, кажется, его собственной кон пришел.
Сумарок выдохнул, примериваясь. Полыхали огнем возки, на ходу пламя сил набиралось, металось, билось огненной птицей в силках…
Припомнил Сумарок обещание — ни во что, мол, не влезу — коротко, горько над собой же посмеялся. Отступил на пару шагов, беря разбег.
Прыгнул — жаром мазнуло по лопаткам. Долетел, ухватился за лесенку возка. Подтянулся, втягивая себя, как — хрупнула под пальцами перекладинка.
И оборвался.
А не случилось бы того, не сведи его дорога с Амулангой, девицей-мастерицей, кукольницей-игрушечницей.
Было так.
Укрылся Сумарок от непогоды-разгуляя, от летней замяти — ходила-бродила таковая, дороги рвала-путала, ровно котенок баловливый пряжу. Сперва думал, на починок какой наткнулся, ан нет. Приютила его артельная при котле-варе: на ту пору как раз работа основная кончилась, мужики товар снаряжали.
Смекнул чаруша, как далеко увела, сбила его замять — совсем в другую сторону.
Пересидели вместе ненастье: за окном знай карагодили свет да темень, мелькали то избы каменные на скобах, то ладьи речные под парусами-решетами, то являли себя огневища...Сумарок, как мог, укрепил домину, чтобы не внесло чего да чтобы не забрало кого.
А когда стихло, взялся помогать, возки грузить. Рук рабочих как раз не хватало: половина артельных после замяти разгребалась, сор нанесенный отваливала.