Видал и прочих лунниц: качались они на ветвях, сидели на заборах, забавлялись, бросая друг дружке блеские зеркальца. Так те зеркальца вертелись-кружились, так блестели шибко, что помутилось в голове у Пустельги, едва волосы провожатой не выпустил. Та зашипела лесной кошкой, остерегая.

А между тем, почти дошли до конца узла.

– Вот он, гляди!Гляди же!
– вскричала лунница, рукой указывая.

Пустельга встрепенулся, вытянул шею, таращясь в темноту. Впереди тонко хныкало, но разглядеть ничего не получалось. Сом-тьма.

– Эй! – окликнул булыня. Отпустил волосы лунницы. Шагнул в ночь, как в густую теплую воду. – Эй, кто там плачет?

– Дяденька? – откликнулся голосок. – Мне тут лихо, совсем не видно ничего…

– На голос иди, - позвал булыня. – Сюда! Сюда!

– На голос иди, - вторила темнота его украденным голосом, - сюда… Сюда…

– Дяденька? – уже тише раздалось, будто ребенок послушался, да не того, зашагал глубже.

– Здесь я! – Пустельга, сжав раскаленный оберег, побежал к ребенку.– Здесь!

Залепило очи, точно лапой тестяной, заверещало над ухом тонко, жалобно:

– Падаю, падаю, упаду!

Бухнуло в другое ухо колоколом-ответом:

– Хочешь валиться, так вались на солому!

Жутко затрещало кругом, проломилась земля под ногами у булыни, точно корочка хлебная. Пустельгу обернуло вкруг себя, приподняло да вдруг мягко шлепнуло по затылку. Так, что сомлел.

– А когда очнулся, народ уже сбежался, - вздохнув, закончил свою речь булыня, - я как раз у исхода узла лежал, в кулаке у меня тряпочку нашли, отрывок рубашонки… Мать признала, ну а дальше сами видели…

– Я видел, - значительно поднял палец Сивый, - и повезло, что сразу не прибили. Так, пинками покатали.

– Это да, - Пустельга поежился, тронул лицо.

Болячки сошли, будто не было. Кажется, даже шрамы убрались.

Варда молчал. Смотрел в сторону, размышлял.

– Ну-ка, братко, что ты там себе надумал? – кнут подтолкнул локтем его, хитро улыбнулся. – Вижу, вижу, как копошатся у тебя мысли светлые в голове темной, ровно вошки кишат да подпрыгивают…

Меж собой заговорили.

– Так сколько детей всего пропало?

– Трое убыло. Спервоначалу бабкали - четверо, да один уже сыскался, к тятьке сбёг в соседний стан.

– На новую луну забирали?

– Если бы.
– Щелкнул зубами Сивый.
– Первого под исход взяли, второго как раз под новую, а вот третий, получается, аккурат прошлой ночью сгинул. В хвосте плетемся, любовь моя.

– Я тут недавно, под новую пришел! – воспрял хижий.

– Чему радуешься, дурашка, - Сивый поморщился, - или не знаешь, что на пришлых всех собак вешают? Такое у людвы обыкновение…

Варда накрутил на палец прядь, потянул себя за волосы, размышляя. Подал голос вплетенный в косы бубенцовый горох.

– Детей кто по обыкновению заедает? Сейчас таких в этом ареале и нет.

– Медоед, долговяз, хода, - пустился перечислять Сивый, загибая пальцы, - но ночников среди них нет, тут ты прав.

– А детей только по ночам скрадывали? – оба глянули на Пустельгу так, словно он был последним известием.

Булыня только руками развел.

– Сам не зорил. Схватили, потащили. Баба моя, правда, вступиться пыталась, да и её приласкали. Навестить бы, справиться...

– Люди свой приплод берегут, - важно кивнул Сивый, качнулся с пяток на носки.

Цыкнул.

– Выпросить бы видоков, да нет таких, окромя лунницы. Ой, мнится мне, Пустельга, стакнулся ты с татем, чудом кости сберег! Айда родаков потрясем? Как их чадонюшки сбегли, может, сами выставили? Откупились, отдарились? Как от свинушки-матушки, помнишь?

Варда нехотя кивнул.

– А что мне-то делать? – встрял булыня, волнуясь. – Тенью сидеть, дедом амбарным?

– Пока искать-спрашивать будем, здесь обождешь, - хмуро кивнул Варда.

Он, кажется, больше пекся о человеке, чем его друг.

– На-как вот товарища тебе слеплю, чтобы не заскучал, да не заобидел кто, - Сивый чуть отошел, встав так, чтобы сонечко бросило его тень на землю.

Сложил по-особому руки, заплел кисти – и выпрыгнул из евонной тени заяц не заяц, но ушастый комок с дырявыми, напросвет, глазами.

Чисто колобочек.

По-жабьи растопырился напротив булыни. Тот сглотнул, подобрал ноги.

– А… не кинется ли?

– Нееее, - уверенно протянул Сивый, отряхивая ладони, - не должен.