В ту редкую на юге ночь, когда кукурузными хлопьями валит снег, желтый в свете фонарей, мама укрывает меня колючим шерстяным одеялом. Цветочные духи напрасно пытаются перебить запах рыбы. В ее волосах блестит затерявшаяся чешуйка. Моего лба легонько касаются ледяные русалочьи губы, что-то вроде поцелуя, но не поцелуй. Мама не любит телячьи нежности. Она возвращается на кухню. Открывает фотоальбом в шуршащей целлофановой обложке, рассматривает снимки, сделанные на пленку, с которых на нее глядит девушка – та, другая, смешливая и нервная, кожа да кости, полосатый сарафан, большие и темные глаза. Сидит прямо на траве, рот вымазан крошечными черными угольками от запеченной в костре картошки. Мажет батарею белой краской, убрав волосы под косынку, шутливо тычет кисточкой в камеру. Танцует на вечере встречи выпускников в кофточке с люрексом, которую одолжила подруга. Смотрит куда-то мимо камеры в свадебном платье, открывающем покатые плечи, с поднятым бокалом шампанского. Этих фотографий скоро не станет, ни одной, но мама пока об этом не знает. Она наполняет папину рюмку. Наполняет папину рюмку еще раз. Ей хочется почувствовать то, что чувствует он. А потом мама засыпает, не выключив обогреватель, старый советский рефлектор, похожий на круглую железную тарелку, с открытой спиралью, которая краснеет и пышет жаром рядом с тонким прозрачным тюлем. Мама мерзнет целыми днями в рыбном отделе и никак не может согреться.

«Не располагайте обогреватель в непосредственной близости к материалам, которые могут легко воспламеняться». Инструкция к электроприбору. ОБЖ, восьмой класс, глава первая.

Мама дышала во сне незаметно, потому что не спала. Она вставала несколько раз за ночь, проверяя, выкручены ли конфорки на плите. Проверяя, выключены ли телевизор, видеомагнитофон, компьютер, вентилятор, стиральная машинка, утюг. Каждое утро приходилось втыкать вилки всей бытовой техники обратно в розетки.

Соседи говорили: «Могло быть и хуже». Соседи говорили: «Вам еще повезло».

Въевшийся запах гари не выветривался из сгоревшей кухни несколько лет, даже после того, как мама сделала ремонт: для начала отмыла сажу с облицованных плиткой стен, очистила от копоти побеленный потолок. Правда, когда она побелила его снова, сквозь свежий слой проступили темные пятна, которые всегда будут напоминать нам о пожаре. Бабушка, тогда еще живая, помогла заменить деревянные окна на пластиковые, но на новую мебель и технику денег уже не хватило. Нам привезли с чьей-то дачи старый кухонный гарнитур. На дверцах от прошлых хозяев остались детские наклейки из-под жвачки, которые ничем нельзя было свести. Последним на кухне появился новенький лакированный стол, на который мама копила больше года. До этого мы ели на гладильной доске.

Мама писала: ты где ты где ты где ты где ты где. Мама бросила меня из окна в темноту, и я разбилась. Мама не смогла меня отпустить, и я сгорела.

Там, на чертовом колесе, в голове крутилась заевшая песня. Даже тогда, наверху, она невольно прокручивалась снова и снова, как бы я ни старалась от нее избавиться. Это была песня, которую Леся хотела бы услышать последней перед смертью. Леся вставила наушники в мои уши, нажала на Play и исчезла под водой. Я думала, если я слышу ее, а не свою песню, значит, со мной ничего не случится.

– Что, страшно было? – спросили меня внизу.

Я честно кивнула. Страшно было потому, что, когда свет погас, дальше этого вонючего городка, погруженного в темноту, я не увидела ничего.

А теперь я стояла у окна, смотрела вниз. Сквозь мутное стекло в разводах от моющего средства были видны пустая детская площадка, турники и пожухлые от засухи клумбы. Но я была всесильной: превращала пыльный двор в иссушенную равнину, редких прохожих, что переползают на теневую сторону, – в плетущихся к водопою зверей, рокот заведенного двигателя – в грозный рык хищника, что ступает следом по расплавленному асфальту.

Напротив нашего подъезда кого-то ждало такси. Не кого-то. Тебя.

Лето закончилось.

Перед тем как уйти на работу, мама положила на стол мой телефон. Я притворилась, что сплю. Но даже с закрытыми глазами я могла представить ее завитые на бигуди волосы, батистовое платье в желтый цветочек с ожогом от утюга – ей как-то сказали на работе, что оно невероятно освежает, и теперь она носила его летом почти каждый день, – растоптанные туфли на низком каблуке, под которые она поддевала заштопанные коричневые следки, дерматиновую сумочку, набитую таблетками и конфетами, морковную помаду на губах – мама хотела выглядеть лучше, чем она есть. Большие и темные глаза, не злые – печальные, как у бассет-хаунда. На моих плечах останутся синяки – голубые облачка с кровавыми подтеками разольются в грязно-желтые лужи. Мама трясла меня и спрашивала: «Ты с ума сошла! О чем ты думала? Ты нормальная вообще?» А потом рассказала про ту ночь, когда она все-таки отпустила меня.

Мама подошла к дивану, склонилась надо мной, спящей. Не знаю, собиралась ли она коснуться меня, прежде чем выйти из комнаты. Поправить одеяло. Дотронуться до лба. Я хотела. Я не хотела.

Возвращенный телефон я поставила на зарядку и вдавила кнопку включения. Экран вспыхнул, и посыпались вчерашние сообщения.

Ты выйдешь из подъезда, черный чемодан на колесиках споткнется на содранной, как болячка, плитке. Таксист откроет багажник. Твоя мать спустится по ступеням, протянет соломенную шляпу – забыла. Ты робко взмахнешь рукой, не смея ее касаться, но она обнимет тебя. Небо будет затянуто облаками, которых мы не видели целую вечность. Ведущие прогноза погоды обещали долгожданный дождь. Ветер пока еще нерешительно треплет занавески, но вентилятор уже можно не включать. Еще одно лето пережили без кондиционера. Солнце будто смягчилось, как сливочное масло, которое оставили таять на подоконнике.