— Да, — просто сказал я. — Не уверен, что выпечка там будет горячей, это надо утром идти, как нормальные люди, но всегда можно что-то подогреть. Я думаю.

Зоя кивнула. Я поцеловал ее в висок.

— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо.

Я внимательно посмотрел на нее.

— Правда хорошо.

Теперь кивнул я. А через минуту сказал:

— Вот мы и пришли.

Посреди моря повседневной печали, груза ноши, которую мы с Зоей и остальными несли на своих плечах, пироговая кофейня оказалась маленьким островком счастья, которое было будто неподвластно злу: у меня даже сложилось чувство, что имей все же зло какое-нибудь воздействие на это счастье, оно все равно никак не смогло бы к нему прикоснуться. И дело было не в выпечке, какую продавали в кофейне, а продавали тут выпечку самую разную. Нет, в ней, конечно, дело было, но далеко не главное. Было оно и не в людях, работающих здесь. В кофейне было тепло. Вид, открывавшийся из нее, был прост, но в то же время... Близок. Да, пожалуй, это самое подходящее слово. Бывает так, что ты не ощущаешь счастья, но чувствуешь, что это то, что тебе сейчас нужно. Бывает так, что ты не чувствуешь себя несчастным, но и счастливым назвать не можешь. Случается так, что то, что ты наблюдаешь, наблюдается именно потому, что оно должно сейчас наблюдаться. Возможно, это был какой-то невиданный и нигде неписанный закон вселенной, мне невидимый и неподвластный: но это было так, и так и было. Вот и все.

Мы купили несколько булочек с творогом и вишней, которые нам слегка подогрели, ровно также как и пирожки с яйцом и луком, которые мы съели до этого. Сидели мы у окна. На город опустилась ночь, народу в кофейне поубавилось, а прямо напротив окна стоял фонарь, бросающий белый свет на зеленеющий кустик, вокруг которого все было заасфальтированно. Мы некоторое время смотрели, как весенний ветер, тепла которого мы не чувствовали в заведении, касается зеленых лепестков. Сначала мимо проезжало много машин, а затем они стали ездить все реже и реже, пока не исчезли вовсе.

— Интересно, когда они закрываются? — Зоя поставила чашку чая на стол. Вдобавок к выпечке мы взяли чайник ромашкового чая.

— Вроде в час ночи.

— Странно!

— Да. Но для нас это хорошо.

Зоя кивнула.

— Эй, Викторыч! — гаркнул один из мужиков, сидящих у входа. Бариста, мужик примерно того же возраста — лет тридцати семи — оглянулся на него. — Включи новости, а то там в интернете странные вещи пишут.

— У меня еще народу полно в кафе, чего суету наводить?

— Включи, — подключились несколько голосов. — Случилось что-то?

Викторыч что-то проворчал и выключил Ютуб, на котором играла какая-то расслабляющая музыка. Затем несколько раз потыкал пульт, переключая каналы, пока не включил Четвертый. Хотя, даже если бы он оставил какой-нибудь первый, я уверен, там бы показывали тоже самое.

Несколько людей в зале испуганно охнули. Кто-то замер. Я почувствовал, как сжались челюсти. Ощутил, как напряглась Зоя.

— Пятнадцать минут назад сенатор Альянса, в связи с последними событиями, объявил о полном закрытии границ с НРГ. Армии стран мира, одна за другой, переходят в режим полной боевой готовности — неизвестно откуда взявшиеся порталы появляются в абсолютно разных местах света, в морях, на земле, и даже в воздухе. То, что выходит из них, — из голоса телеведущей, стоящей на фоне целого ряда видеозаписей, послышалась едва ли не паника, — не поддается ни одному научного объяснению. — Человечество, никогда не верящее в чудовищ, официально признало свою ошибку. Это просто невозможно...

Тут она исчезла и остались только видеозаписи.

Искрящийся белый портал, излучающий какое-то голубое свечение, сверкал в нескольких метрах от земли между деревьями. Сложно было понять, каких он был размеров. Может, два на два метра, может больше. Надпись справа внизу гласила, что место находится где-то в Аргентине. А потом из него начали выскакивать странные существа — длинные, белые, очень похожие на вендиго, только больше, хотя никто и понятия не имел, какие должны быть вендиго. Все в зале охнули, включая меня и Зою. Какая-то девушка даже вскрикнула.

— Сможет ли армия НРГ защитить своих жителей от вторжения пришельцев, — на экране появился седовласый мужчина лет шестидесяти, — или нас ожидает новая мировая война? Узнаем в ближайшее время. Берегите себя.

Эфир закончился. В зале повисла абсолютная тишина. А потом кто-то резко сказал:

— Что это было, блять?

— Шутка какая-то? — поддержал кто-то.

Бариста взмахнул руками.

— Без понятия, ребята. Без понятия.

Человек умирает тогда, когда умирает последнее воспоминание о нем.

Джоан Роулинг

Над предложением Бена, разумеется, никто долго не раздумывал. Все понимали, что это единственный шанс в ближайшем будущем покинуть тюрьму. Также все понимали, что сбежать может и не получиться. Смерть с одинаковыми шансами ждала нас в день боя, точно также как желанная уже долгое время свобода. Свобода, пахнущая пылью и чем-то неизвестным и известным одновременно.

Битва должна была состояться в том же помещении, где стояла наша основная арена бойцовского клуба. Бен оказался не прав, сказав, что нас поведут биться в другое место. Просто на старой арене должны были пройти некоторые изменения.

Предстояло всему этому случиться в самом конце мая. Отличие было в том, что заключенные и охранники не будут наблюдать за побоищем за стенами ринга. Ринг предназначался только на двоих. Поэтому его уберут — и, как оказалось, в кровавой драке будут участвовать не две команды, как мы предполагали, а целых три. Пятнадцать человек, по пятеро в команде. В одной из них был Мейгбун. Он уже успел относительно восстановиться: я слышал, как нацист тренируется за каменной стеной: очевидно, блондин отжимался. Я слышал его дыхание.