Еремия же была молодой и сильной, жадной до движения, любящей кровь и приключения — девочка выросла идеальным спутником научных экспедиций.

***

— Идем на Хом Старта.

— Хом Старта? — Дятел удивился. — Зачем это?

Волоха отвечал категорично:

— Затем, что там в разгаре сельскохозяйственная ярмарка, и я не упущу возможность взглянуть на новые достижения. Тебе это, кстати, тоже будет полезно.

— Пф-ф-ф...— старпому ничего не оставалось, кроме как развести руками и подчиниться капитанской вкусовщине, — разве что на предмет добычи осмотреться. Коней поглядеть, опять-таки… Телочек за вымя пощупать.

— Скажи Мусину, чтобы проверил паспорта. Не хотелось бы погореть на мелочах.

— Без проблем.

— И, Дятел. — Волоха поднял глаза от навигационного информатория, прищурился. — Держись подальше от Кракена. Это второе предупреждение. Третьего не будет, вылетишь за борт. Уяснил?

— Гаджо, да ты же меня знаешь!

— То-то и оно, что знаю.

— Мальчишка который месяц на сухом пайке, это ж с ума сбеситься! Он же Третий, ему это жилы тянуть должно.

— Дятел.

— Вот без обид, Волоха, но ты его словно для себя держишь, как марочное вино.

Корабелла вздрогнула, разворачиваясь на левый борт. Лучи флага вспыхнули алым, а Волоха медленно поднял на старпома набирающие цвет глаза.

— Извини, гаджо, глупость сказал, — улыбчиво оскалился Дятел, быстро отступая.

По корабелле — как из опрокинутой бочки — разлился запах хвои, взрытой серой лесной почвы, горькой смолы, опада и тины. Люди, словно по команде, повернули головы.

— Что происходит, ай? — Джуда направился к Волохе и его помощнику, но Мусин неожиданно проворно ухватил юношу за локоть.

— Не стоит. Поверьте мне, молодой человек.

— Что творит, что творит, — Буланко взволнованно хрустел пальцами, — у него и без того полный стол желтых карточек.

— Никому не вмешиваться, — дежурно предупредил Иночевский, вслушиваясь в тяжелое, мерное сердце корабеллы под ногами.

Русый скользящим шагом припер старпома к борту.

— Гаджо, ты чего бесишься, я же извинился, ну, в самом деле...

— Смолкни, — раскатисто рыкнул Волоха.

От вечного его, шерстью наружу, жилета, остро пахнуло зверем; глаза позеленели так, что казалось — Лес вот-вот за грань хлынет.

— По тонкому льду ходишь, вор, — проговорил капитан, нависая над цыганом, выбившись из привычного роста.

Русые волосы блестели, словно переплетенные слюдяными нитями паутины.

— Я понял, — цыган не выдержал, первым опустил наглые темные глаза.

— Еще раз позволишь себе такое — сожру, — лаконично пообещал Волоха, разворачиваясь спиной к помощнику.

И вмиг исчезло все — чужие запахи и звуки. Словно Лут смахнул.

— Леша-а-ак, — протянул Иночевский, качая головой.

— Ишак, — тихо буркнул Дятел себе под нос.

Джуда был согласен и с тем, и с другим. Мусин осторожно выпустил его локоть. На близкие контакты с Третьим был задан самый строгий запрет. Отдельная посуда, каюта, не трогать волосы, не задевать открытую кожу.

Не позволять ему дотрагиваться.

Джуда равнодушно отвернулся, делая вид, что ничего не заметил.

Он и подумать не мог, что однажды будет скучать по прикосновениям и — пусть случайным — объятиям. Его давно никто не касался, кроме как в перчатках, с медицинской целью.

Слишком давно.

***

Ярмарка поражала воображение.

Впрочем, Юга непременно бы отметил, что такое несчастное воображение, как у Выпь, смешно не поразить.

Выпь привычно прочесал глазами толпу, отмечая черноволосых и почти не видя людей другой масти. Как обязательное упражнение для глаз и развития внимания. Как дневная доза надежды.

На их оларов справедливо засматривались и несправедливо приценивались. Макон не торопился. Вел долгие беседы с коллегами, конкурентами и потенциальными покупателями, неспешно цедил с ними местный красный чай с корицей и перцем. Лучших зверей, чем у него, по всей ярмарке не сыскать было — экстерьер, выездка — Макон чувствовал себя уверенно, а покупатели ревниво отслеживали друг друга, смотрели на меру, постепенно накидывая цену.

Выпь уже знал суть ведения торговли. В Луте как заведено было: у каждой вещи, живой или нет, у каждого действия, была своя мера. Мера эта нарастала сама, точно ракушки на топляннике. Слаживалась из затраченных усилий, из сырой самоценности. Видна была истинная мера всем, всем понятна. А вот продавец уже сам волен был назначить цену: увеличить ту меру, накрутить, или, напротив, убавить. Но в ущерб себе кто будет торговать?

Правду сказать, ходили от братьев-Кремальеров специальных люди, смотрели-посматривали, какую цену купцы против меры ставили. Случалось, хватали за локти особо хапистых. Но на всех видоков не напасешься.