– Присядем? – оглушает каким-то хриплым до дрожи скрипучим голосом.

Лев

Отвожу взгляд от пронизывающего до конечностей выражения лица девушки. Отступаю назад, неохотно разжимая потную ладонь.

– Не отпускай! – требует Темный, но уже поздно. Рука Ринаты точно обессиленная, свисает вдоль изящного и хрупкого тела.

Прописываю зверю полный игнор и намерено отхожу как можно дальше, чтобы не ощущать этот безумный, сводящий с ума аромат ее кожи.

Совершаю осторожный, едва заметный человеку вдох и собравшись мыслями начинаю…

– Насколько я знаю, операции умерших пациентов, провели именно вы, – спокойно констатирую, обретя наконец естественный голос.

– Да, - дрожь в ее голосе раздает явное волнение. Рината присаживается на свое кресло, в котором знаю, очень удобно и, встревоженно склоняет голову на бок. – Как и многие другие… - добавляет с твердой ноткой на конце.

«Многие» – у этого слова есть конкретная цифра? А то я не совсем понимаю значения данных букв. Хотя от чего же? Если судить по увиденному в операционной, можно смело предположить, что за пять лет ее работы в хирургии, по меньшей мере, полторы тысячи операций за ней числится.

– Все процедуры были последовательны, одна за другой, не так ли? – поднимаю вопросительный взгляд.

– К чему ваш вопрос?
– срывается ее голос и еще больше дрожать начинает, а у меня, как следствие, цепной реакцией за грудиной колошматить.
– Вы думаете я причастна к их смерти? – поднимается с кресла.

– Я лишь пытаюсь разобраться! – отзываюсь на ее явное возмущение. – Просто, это выглядит немного странно, ведь все пациенты исключительно ваши…

– Намекаете, что я допустила одинаковую операционную ошибку у всех троих? – смотрит на меня своей чумовой синевой и точно в душу заглядывая говорит, - Считаете, я связана с их смертями?

Сам офигеваю, как она танком на меня со всей скорости напирает, аж плечи в себя вжимаю неосознанно. Но что самое интересное – она права, я действительно считаю, что связь между ней и смертями имеется.

– Да, - выталкиваю как можно быстро. Эти две буквы мне сейчас глотку обжигают.

Романова вдруг всхлипывает несвойственно, словно ей пощечину зарядили и уже со слезами на глазах выдает…

– Я как рыба в воде, в мире хирургии, - утверждает сдавленным тоном. В сердце, словно толстую иглу втыкают – так мне больно от ее голоса.

Мне даже хочется извиниться за свое жесткое предположение, сказать, что я верю, ведь имел честь лицезреть собственными глазами, но не успеваю и рот открыть…

– Я ни одной смерти не допустила, кто бы не ложился под скальпель, - она усердно пытается собрать в кучу свою ранимость и слабость передо мной.
– Ни разу не допускала врачебной ошибки… - собирается-таки силами, говорит теперь четко и уверенно, - И эти, три мои пациента стопроцентно шли на поправку, исключая любой намек на обратное.

В ее словах нет ни капли лжи, чувствую. Однако, меня не покидают сомнения, что она в курсе произошедшего. Эти мысли засели мне в голову еще вчера, подобно занозе, которую я не могу достать самостоятельно. Мое чутье подсказывает, что она уже видела подобное.

– Тогда, что-же, по-вашему, произошло? – пытаюсь не давить, разговаривать совершенно спокойно. Мне же нужно каким-то образом выводить ее на эмоции.

– Я… я понятия не имею, - губу прикусывает. – Они просто… - взгляд свой, сожалеющий отводит, сжимая кулачки. – Их словно…

«Обездушили» - читается в голове. Однако она не решается озвучить это вслух.

И тут меня прям дергает спросить…

– Вы в курсе, что произошло с пациентами, не так ли? – поднимаюсь со стула и намеренно подхожу ближе. Мне проще ощутить подлинные чувства, находясь максимально близко с человеком, но… Ответ на мой вопрос уже отпечатывается на ее лице. Губы Ринаты предательски задрожали, зрачки расширились от страха, а дыхание неизбежно сбилось.
– Вы видели подобное раньше, я прав, Рината? – приближаюсь еще ближе, чтобы повторно убедиться.

В этот момент из горла девушки вырывается натуральное всхлипывание с оглушающим меня «ДА!».

Твою мать! Сердце кровью обливается.

Рината упорно старается предотвратить непроизвольное рыдание, прикусывает губу и совсем прекращает дышать. Вот только как бы с собой не сражалась, за ее ребрами такие судорожные процессы начинаются, что грудная клетка дергается от безысходности.

И, блядь, я не выдерживаю к чертовой матери…

– Тише! – впечатываю ее трясущуюся, в свою грудную клетку от чего мое сердце тут же переходит на гребаный бег. Все мои придирчивые подозрения и совершенно необоснованные обвинения, в мгновение ока отлетают на самый дальний план. Во мне возникает острая необходимость успокоить девушку, чего бы мне это не стоило.