Поммер поправляет очки, раскрывает письмо и читает. Письмо очень короткое, с угловатым штампом и несколькими подписями. Почерк затейливый, с завитушками, прочесть нелегко, но в конце концов учителю все становится ясно.

— Яан Кообакене уже не работает на их фабрике с декабря прошлого года, — говорит Поммер, — И они ведать не ведают, куда именно он уехал… Нет сведений…

Старик моргает.

Это письмо лишний раз подтверждает его сомнения, только и всего. Он сомневается в сыне. Не вышел из него надежный, крепкий мужик. Вышел вертопрах, который не задерживается надолго ни на одной должности, бегает с места на место, а в голове у него всякие красивые замыслы и планы. Ничего он не может провести в жизнь. Даже самое малое, нет, нечего на это и надеяться.

Поммер смотрит через очки на Пеэпа отсутствующим взглядом. Да, вот они — дети и все, что с ними связано… Но он ничего не говорит, он не знает, что сказать. Каждый отвечает за себя, пусть каждый возымеет силы нести свой крест.

Сын не держится за место. Уехал в Нарву, плотником на парусиновую фабрику. А где он сейчас? Сноха плачет о нем — все Яан да Яан.

— Зашибать стал, — говорит Пеэп, — чем дальше, тем хуже, говори — не говори, даже не слушает. Тянет его, как козу на мочу. Ушел вот отсюда, из имения, не поладил с управляющим. А из-за чего? Много раз на работу выходил с похмелья. Один раз, другой… Нешто это потерпят, кто бы ни был, хоть управляющий, хоть хуторянин. На мызе тогда позарез были нужны ящики для картошки, а плотник дрыхнет дома на лавке. Так работать нельзя… — И старик осуждающе качает головой.

— «Всяк бредет своей дорогой, сотни ложных троп за порогом», — отвечает Поммер запомнившимся стишком из газеты «Олевик».

— Его ложная тропа заведет в сети к дьяволу. Вот ушел из имения, приспичило ему… Поехал в Нарву! Там, дескать, народу много, заработки хорошие, за два-три года капитал можно нажить и купить где-нибудь лавку… Это ему нравится, лавка да трактир, там, где всяких шаромыжников и деляг много сходится. Я уже тогда подумал — ничего путного из этого не выйдет. Пустой звон! Кто хочет честно трудиться, может работать и здесь. Небось, в Нарве даром деньги не платят. Столпотворенье вавилонское…

Учитель дает старику выговориться. Дома ему потолковать не с кем, сноха не хочет, чтобы все время поносили ее мужа. По ее разумению, Яан во всем справный мужчина. Ну и что, если он не удержался на должности и неизвестно, где он сейчас; когда-нибудь да вернется домой, вдруг еще и с деньжатами на покупку лавки. Пути господа неисповедимы и воля его неведома…

Да, пей с умом! Если кто-то другой будет за тебя рассуждать, дело худо. Поммер навидался и вовсе жутких дел, которые винная чума натворила в округе. Рассказ старого Кообакене он слушал много раз, знает его наизусть. И все же учитель не может утешить старика, тем более помочь ему. Помочь можно только делом, не словами. А что в силах сделать он? Нередко и у него опускаются руки.

И все же, все же… Разве не школьный наставник Поммер — тот самый человек, по настоянию которого был созван волостной сход, пославший в Ригу господину губернатору прошение, чтобы закрыли трактир Вехмре, этот губительный притон, омут грехопадения!

И разве не был ему верным помощником этот самый Пеэп, член волостного собрания. Этот неграмотный мызный скотник весьма своеобразный человек, его мир прост и первозданен. Здесь нет полутонов, только лишь свет и мрак: с одной стороны — хитрый и упрямый бес, с другой же — праведная жизнь, тщание и трезвость.

— Неужто из-за этого и дети должны погибнуть, — говорит Пеэп. — Я говорил снохе уже давно, четыре-пять лет назад: выходи за другого, что ты ждешь этого лодыря, зря слезы льешь, кто знает, сколько у него там жен… Учитель, я пришел с тобой посоветоваться!

Поммер вскидывает брови.

— Я уже старик, старый хрен. — И Пеэп благодушно усмехается, словно это бог весть какая радость. — Но силенка еще есть, шесть-семь лет наверняка продержусь… Думал — надо бы одного мальчишку в школу определить. Двоих не под силу, а одного обязательно пошлю осенью в кистерскую школу [1] …

Школьный наставник так и сияет, разговор ему по Душе.

— Просвещенный человек в наше время — дело великое, — соглашается он.

— Пришел спросить у тебя, которого определить — Арнольда или Элиаса. Как ты считаешь?

Поммер задумывается. Такой важный совет нельзя давать с бухты-барахты. В его руках будущее мальчишек Кообакене, нужно все как следует взвесить, прежде чем что-то посоветовать.

— Оба славные ребята, и Арнольд, и Элиас, — начинает он. — Услужливые и аккуратные… У Элиаса больше способностей к пению, и заповеди он заучил твердо. Арнольд более тихий, серьезный, пение у него не идет на лад. Вот и сегодня во время урока пения он у меня в сарае дрова укладывал. Он вроде больше к простой работе годен. А Элиас соображает быстрее.

— Яан тоже был певун и соображал быстро, а гляди, что из него вышло, — высказывает сомнение Пеэп. — Я больше на Арнольда надеюсь. С одним пением далеко не уедешь. Девушкам, правда, этакий певун больше нравится, да что толку!..

— В счете Арнольд медлительнее, тупее. Счет не дается ему, хоть он и старается. Нельзя сказать, чтоб не старался.

Скотник разочарованно качает головой.

— Да, плохо, что цифирь не идет у него. Счет должен быть ясен как день, иначе в жизни не пробьешься. Где уж там! Где уж…