— В другой раз…

— Мужа Марии тоже не видели…

— На железной дороге все по часам…

— Да я не к тому. А все же мог бы перекинуться с нами словом-другим. Мы приезжаем так редко, — произносит Кристина. — Да уж, должность казенная, кто знает.

Разговаривая так, они выезжают по Рижскому большаку из города, мимо трактира Тамме. Возле дороги шуршат на ветру дубовые листья.

Надо бы посадить в Яагусилла дуб, это почему-то никогда не приходило ему в голову. Вернее, даже два дуба — один себе, другой сыну на память, — думает Поммер.

Он размышляет, где бы лучше всего посадить. Дуб вроде не сочетается с другими деревьями. Что ему делать среди лип, черемухи и сирени? Дуб — дерево гордое, его место на просторном одиноком холме, посреди поля, в одиночестве. Поммер мысленно оглядывает весь школьный участок, но ни одно место в Яагусилла не остается надолго перед его мысленным взором.

— Как ты думаешь, Кристина, где бы нам посадить дома дубы? — обращается он к жене, которая закрыла лицо платком. Ветер повернул на запад и дует сбоку, доска сзади совсем не спасает от него.

— Не знаю, есть ли на нашей земле такое место, где будет расти дуб…

— Может, за баней?…

— Тогда придется загородить его от животных.

— Поставить хорошую изгородь, — говорит Поммер.

— Я не раз думала, почему ты выстроил баню посреди двора, старая была у ручья.

— Там хорошо было строить. Свод погреба как раз фундаментом стал. Не надо было делать новый.

Как раз сейчас, когда Поммер пытается углубиться в мыслях в запутанную судьбу дочери и напрягает голову, лошадь ступает сама собой и дует ветер, донося запахи только что наступившей оттепели, — мимо них проезжают сани без спинки, на санях трое мужчин, сбившихся в кучу, их головы выглядят яйцеобразными из-за шапок, завязанных под подбородком; они с явным интересом оглядывают путников. Их взоры даже в сумерках какие-то подозрительные, злые, пронзительные. Поравнявшись, один из проезжих машет вожжами, и сани, скрежеща по камню, скрываются в темноте.

Супружеская чета в недоумении. Что высматривали у них проезжие? Очень сомнительные люди… Ни Поммер, ни Кристина не произносят ни слова; женщина сидит в теплом гнезде как несушка, учитель сопит. Темнота окружает их, как пепельно-серая кошка, мягкая и настороженная; по бокам и впереди чернеют рощи, разбивая беловато-серую мутную равнину. В отдалении мелькают одиночные желтые огоньки. Там хутора, угрюмые, насупившиеся, они пытаются убежать от самих себя и от своей судьбы. Ветер пробегает между ними по прямым санным путям, словно единственный курьер, разносящий вести ни от кого и ниоткуда.

Это ночь ранней зимы, когда все умерло, все спряталось в себе, когда не мерцает ни малейшей надежды, ни даже надежды на надежду.

Маленькая, будто из картона, лошадь, картонные сани и картонные путники едут извилистым путем.

— Повернем назад, — вдруг говорит Кристина.

— Куда?

За поворотом дороги роща. Подъехав поближе, они видят тех самых людей, которые недавно обогнали их. Переговариваются между собой тихим голосом. Лошадь стоит под деревом. Что-то ожидают…

Место удобное, с одной стороны роща, с другой — открытый луг, хутора далеко, не виднеется ни огонька. Ни одна собака не залает, если…

Поммер копошится в одежде и вытягивает финский нож в ножнах, который всегда у него на поясе, и дает его Кристине.

— Помилуй, господи!

Поммер расстегивает пальто под тулупом. Окоченевшие пальцы не слушаются. Одна пуговица отлетает. Он сует руку в теплый карман пиджака и вытаскивает какой-то разлапистый, цепляющийся за одежду предмет.

Кристина видит, что в руке мужа что-то блестит. Боже ты мой, револьвер!

— Прячься за меня! — приказывает Поммер и хлещет лошадь. Мерин резко берет разбег, будто хочет выскочить из оглобель, из дуги, и пускается рысью.

Один из трех бежит к дороге, наперерез Поммеру, ворот его пальто поднят, лицо заросло щетиной. Может, он хочет что-то сказать, сообщить? Но даже издалека видно, что он собирается схватить мерина под уздцы.

Поммер вытаскивает руку из-за пазухи и целится в человека из револьвера.

Сани стрелой пролетают мимо подозрительной рощи. Мерин несется во всю прыть.

Все позади.

Что это были за люди? Разбойники, которые хотели ограбить учителя из Яагусилла, отнять у него тетради и мел?

«А было ли все это», — думает Поммер на ровном поле; мерин перешел уже на шаг.

Но сердце стучит в груди, в ушах гудит.

Он останавливает лошадь и смотрит, не пострадали ли от гонки хомут и гужи. Нет, не пострадали, только вздрагивают бока лошади. Доска хорошо привязана к задку саней. Поммер стоит на обочине, пускает воду и думает: будь у него в руке мел, он написал бы что-нибудь на тусклой поверхности доски, попробовал бы — хорошо ли пишется. Попадаются доски твердые или все в жире, так что не поддаются мелу, хоть ты что.