— Давай попробуем…

Пенни даже ушам не поверила.

— Если что обещаю начать с чего-то вроде “ я не хочу это обсуждать, Пенни”

Серьезно? Пенни чувствовала, как её щеки снова заливаются краской, а губы растягиваются в улыбке. Это можно считать за извинения? Льюис смотрела. как Алек снимает куртку и закатывает рукава рубашки, как обходит стол и становится близко-близко к ней. Она забывает как дышать, но всё же его тепло и аромат остаются теплом на коже и в легких. Она даже глаза прикрыла, когда он наклонился к её уху, в надежде, что сейчас он её поцелует. Но лишь от голоса пробежала волна мурашек. Он ведь не сделает с ней ничего, пока она сама не попросит. Это она поняла еще там, в Ирландии. Но руки сами нашли его руки и Пенни провела ладонями от кистей до локтей, а затем пропустила ладони по его бокам, подходя еще ближе, прижимаясь к нему. Руки оказались на спине. а голова на груди. Пенни наконец-то позволила себе обнять его. И это было словно камень с души. Она закрыла глаза и вдохнула его аромат. Он и правда пах чем-то терпким, чем-то донельзя приятным и очень знакомым. Она приподнялась на цыпочках и оставила на его губах легкий поцелуй, заглядывая в его глаза. Это означало, что извинения приняты. А если даже он и не извинялся, то всё равно означало, что она на него не злится. Невесомый короткий поцелуй обжег и её губы тоже. Она хотела бы углубить его, хотела бы задержаться, но…

— Паэлья сама себя не приготовит. А я жутко голодна, — она с улыбкой говорила, глядя в глаза мужчины, — но… пожалуйста, поцелуй меня после ужина, — она расцепила руки, выпуская Алека из своей хватки и сделала шаг назад.

— Я же обещала приготовить тебе что-то испанское, — а если мы будем целоваться, ничего не выйдет, — и раз взялся помогать, давай, руки мой, guapo, — что? Он же сам сказал командовать.

Пенни тоже быстро помыла руки и набрала в кастрюльку воды, чтобы немного отварить мидии и креветки.

В большой и глубокой сковороде Льюис разогрела масло и закинула туда ловко нарезанные овощи — помидоры и перец чили. Алеку вручила куриное филе и кальмаров.

— Нужно нарезать крупными кусочками, — подсказала она.

Пока мужчина разбирался с мясом, она занималась креветками и помешивала овощи на сковороде. В отличие от плова Алека, здесь не должно ничего подгореть. В процессе готовки они болтали о чем-то. Хотя, говорила в основном Пенни. Она даже подозревала, что мужчина периодически уходил в какие-то свои думы, но надеялась, что и сейчас может помочь ему отвлечься. Пусть, не сразу.

Пенни рассказала, что очень удачно познакомилась с механиком Алека. Но заметив, как встрепенулся собеседник, поспешила пояснить, что он всего лишь оказался хорошим специалистом и помог починить машину отцу.

— У папы старый Сааб и никто из механиков в поселке не мог разобраться в чем дело, машина периодически начинала дымить. Я плохо в этом всём разбираюсь, но он починил довольно быстро. Мы виделись пару раз всего.

Да уж Пенни, молодец! Говори больше о других мужиках в присутствии Алека, давай! Рикки, теперь этот механик. Может еще какой мужик есть, ну?

В остальном, вроде беседа велась непринужденно и Пенни смогла даже расслабиться.

Когда в сковороде были все ингредиенты, Льюис взяла открытую бутылку вина и наполнила бокал.

— В настоящую паэлью добавляется белое сухое вино. Обязательно хорошего качества. После этого блюдо нельзя накрывать крышкой, чтобы весь алкоголь выветрился. Вкус будет потрясающий. Немного соли и никаких специй кроме паприки и куркумы!

Она оставила сковороду на плите на малом огне и повернулась к Алеку лицом.

— А ты чем занимался всё это время? И что привело тебя в Лондон? Может, помощь нужна?

Пенни понятия не имела, какую помощь она могла бы предложить Алеку. Но не предложить не могла. Может, если она будет ему готовить ужин, пока он здесь, это и станет большой помощью.

АЛЕК

Как дома говоришь? — Алек снова улыбнулся, наполняя зрачки веселой хитринкой. За каких-то полчаса рядом с этой девочкой (ну никак не мог он привыкнуть, что вот эта хрупкая особа женщина тридцати лет, язык не поворачивается даже мысленно так ее назвать) выработал годовой лимит лёгкой весёлости, похороненной и забытой. Ему даже казалось, глупо совершенно, что мышцы лица заржавели и скрипят, стоит губам чуть разойтись в стороны. — Как скажешь.

Первым делом Алек развязал галстук. Не любил он удавки, да и отвык в лесу то. Вспомнилось вдруг, как толстая веревка легла на шею. Затхлая вонь камеры лечебки, его ведь сразу после возвращения из боя и замели. Горло сдавило удушьем. Рука сама потянулась к шее, желая сорвать то, что мешало дышать, но под пальцами ничего не было, кроме напряженной, горящей кожи. Алек прикрыл глаза, считая до десяти. Длинный вдох, чтобы вернуться в реальность. Столько времени уже прошло. Треклятая мышечная память. В этот момент он не думал заметит ли Пенни странное это поведение и на чей счёт отнесет тоже не думал. Иллюзий Лестер не питал. Любопытная донельзя, она, конечно, давно все разузнала. Может сразу полезла в проклятущий этот Гугл, может, когда пjостыла от обид. Слишком хотелось ей тогда докопаться до сути, чтобы поверить, что отступилась.

Может потому он до сих пор и не протянул к ней рук. Хотел, так чертовски хотел хотя бы просто коснуться ее. Ладони аж пекло от этого желания, будто прямо под кожей кислотой облили.

Алек помнил хорошо, как окаменела, вздрогнула жена, в ту их первую встречу после возвращения. Помнил грязный, замызганный стол комнаты для свиданок, как тянул к ней скованные наручниками руки, цеплялся за реальность изо всех сил, чтобы выплыть. Чернота засасывала его тогда в густое болото постоянного страха, бесконечных кошмаров, взрывов, криков и запаха паленой плоти. Ему нужен был якорь и Алек так наивно, так глупо полагал, что жена может им стать. Его штормило и жгло изнутри воспоминаниями о пережитом, внешние факторы только добавляли масла в пожарище. Казалось, что одна только нежность ее рук может помочь, напомнив, что ему есть за что бороться и почему нельзя просто осесть устало на жесткую лавку военного изолятора, прикрыть глаза и позволить всем вокруг делать, что они там надумали. В полном отчаянии, раздробленный на молекулы, он тянул к жене руки, чтоб холодная волна презрения и отвращения в ее глазах хлестнула по роже отрезвляющей пощечиной. Неожиданно и оттого еще больнее.