Снова наступила тишина. Перед глазами у Мэри сплетались кроваво-красные и оранжевые круги. Вдалеке содрогнулся от жалобного стона равнодушный воздух.

— Я не сплю, — неразборчиво проклацал из воды Уайльд.

Они снова притихли. Величественное молчание ночи неспешно накатывало на них, как ночной прибой, отнимало бодрость и погружало в сон. Мэри неловко подтолкнула застывшую руку Уайльда скрюченными пальцами и устроила на ней голову, как на подушке.

— Мистер Уайльд, — снова сказала она безразлично, — вы спите?

Тревога даже краем крыла не коснулась её, хотя Уайльд слишком долго молчал, прежде чем ответить.

— Нет, — наконец, сказал он. Его сиплый голос снизошёл до едва различимого шёпота.

— Я вас люблю, — легко сообщила ему Мэри. — Удивительно?

Уайльд снова долго молчал. Наконец, он пробормотал:

— Я знал.

Мэри опять притихла. Окоченевшая скрюченная рука Уайльда под её щекой не двигалась, и это было лучшим ответом, нежели самые пространные словоизлияния, нежели романтичные поступки и безумства, на которые способны только отчаянные юноши.

— Мисс Джеймс, — скрипнули из воды, — вы спите?

— Нет, — солгала Мэри. Перед глазами у неё крутилась бесконечная галерея из образов: люди, что были ей близки, люди, которые были ей дороги, люди, которых она боялась, люди, которые были ей безразличны, но неожиданно вспоминались сейчас, во всполохах света и искр. — А вы?

— Я не сплю, — запнулся Уайльд. — Они вернутся за нами, мисс Джеймс. Они вернутся.

— Да, — кивнула Мэри. — Они вернутся.

Ночь глухо молчала над ними. Вода слабо журчала, когда лёгкий сонный ветерок тревожил её. В молчащих ледяных просторах Уайльд и Мэри держались друг за друга, и Мэри уже не могла сказать точно, спит она и видит сон, что бодрствует, или же бодрствует, стараясь не свалиться в сон.

— Мистер Уайльд, — снова заговорила она, — вы спите?

Вода и небо молчали. Молчал и Уайльд, чья окостеневшая рука покоилась у неё под щекой. Мэри удобнее устроила её, с трудом сдвинула отяжелевшую голову и тихо позвала опять:

— Мистер Уайльд!

— Д-да… — вдруг бормотнула вода.

— Вы спите?

— Нет, — на этот раз ответ прозвучал быстрее. — М-мисс Д-джеймс…

— Да?

— П-позвольте… для краткости… звать вас по имени.

Если бы Уайльд сказал это хотя бы парой минут раньше, сердце Мэри вскипело бы от счастья. Но сейчас сердце её билось уже едва-едва, оно почти остыло, и Мэри сковывало потрясающее равнодушие. Кончики её задеревеневших пальцев даже не ощущали, что скользят по запястью Уайльда и забираются за его манжету — такой наглости она даже с отцом себе никогда не позволяла.

— Да, — сказала она. — А вы… м-можно… звать и вас по имени?

— Генри, — тут же отозвалась вода глухим булькающим голосом.

Мэри согласно кивнула и плотнее зажмурилась. Бесконечная круговерть лиц, подсвеченных рваными кругами, замедлилась перед её внутренним взором, и она радостно выдохнула:

— Генри, не спите, пожалуйста.

— Мэри, держитесь. Они вернутся. Они вернутся.

— Спасибо, Генри.

Мэри вздохнула глубже. Снова Атлантика замолчала над ними. Равномерно покачивалась, словно чья-то гигантская грудь, океаническая поверхность, а вдалеке уже совсем никто не кричал. Не было ни света, ни звука, ни движения — только бесконечная мёртвая гладь, заполонённая безвольными телами в белых нагрудниках. Они плавали посреди гигантского кладбища, и ничто не могло доказать им, что совсем недавно, неподалёку отсюда, воду бороздил грандиозный корабль, который прозвали непотопляемым, но который погиб в первом же своём плаванье — глупо, нелепо и страшно.

— Генри, — сипло позвала Мэри. Губы её едва шевелились, и она часто хватала ртом воздух, который резал, как громадными мясницкими ножами, лёгкие. — Генри…

Вода молчала. Молчало и провисшее чёрное небо. Мэри повторила:

— Генри, вы спите?

Уайльд не проронил ни звука.

Перед глазами у Мэри вертелась бесконечная цветная галерея. Отец, дед, бабушка, мать, Лиззи с яркой улыбкой, мистер Уайльд, снова мистер Уайльд, мисс Мэйд, стыдливо краснеющая так, что на лбу у неё загорается гигантская багровая точка, мистер Уайльд, Оливер Хаксли, которому, вне всяких сомнений, отлично жилось с женой и ребёнком (а, быть может, уже и с несколькими детьми). Мистер Уайльд обернулся и кивнул ей. Мэри кивнула бы в ответ, но все мускулы её шеи были скованы. Она не могла — даже если бы захотела — пошевелиться.

— Хорошо, — сказала Мэри, еле разлепив плотно сомкнутые губы, — вам нельзя спать… Разбудите меня, пожалуйста, если увидите… что я засыпаю.

Мистер Уайльд улыбался и кивал ей. Наверное, он никогда не приветствовал её так тепло и так участливо, и у Мэри согрелось бы сердце, если бы это случилось раньше.

Только сейчас тепло не приходило, ничто не вздрагивало в душе: она не понимала, где она, кто она, что вокруг неё. Наверное, под ней был тяжёлый сундук с громадной крышкой — но это не точно, — наверное, над нею было тёмное, глухое и равнодушное небо — и это едва ли правда, наверное, ещё внизу, глубже, под сундуком, была глубокая, бесконечно глубокая чёрная вода — но кто мог сказать, что это действительно было так? Под щекой у неё лежала равнодушная и холодная, как у мёртвого, рука Уайльда, за его спиной, вдалеке, где волны были сильнее, покачивались в белых спасательных нагрудниках окоченевшие трупы, а шлюпка пятого помощника Лоу лишь начинала нелёгкий путь обратно — только Мэри не знала, что совсем скоро эта шлюпка придёт.

«Как хорошо, что Генри такой надёжный, такой сильный, — подумала Мэри с нежностью, — если я ненадолго вздремну, со мной не случится ничего страшного. Генри разбудит меня. Он даже сейчас не спит».

Мэри капитулировала, и в тот же миг последние проблески сознания её оставили. Она склонила голову к ледяной крышке сундука, и в последнем, отчаянном и безумном, движении, которое отняло уцелевшие крохи сил, накрыла своей ладонью окоченевшую ладонь Генри Уайльда.

Теперь этого мира для неё не существовало, как и перестала она существовать для мира — минуты две или три спустя того, как закрыла глаза.