Шрифт:
— Гришка-то им зачем? — опомнившись, спросил комиссар.
— Я-то почем знаю.
— Выходит, не на пустяковое дело нас отправили, Захар.
— А бывало такое, что отправляли на пустяковое? — задорно улыбнулся солдат.
Оболенский засмеялся, слегка поморщившись от боли в плече.
— И правда, не бывало, — ответил он.
Захар закончил перевязку, помог комиссару снова надеть рубашку. Оболенский встал, сильно припадая на больную ногу.
— Теперь спустись в подвал, там волшебник, надеюсь, без сознания. Приведи в чувства и веди сюда, надо будет допросить.
— Слушаюсь!
— Одно ружье возьми, за крестьянами глаз да глаз.
Мешать Захару никто не стал. Когда же сельчане увидели, как из подвала выводят живого волшебника, еще больше обозлились на голову, поняв, что если бы сами не напали на комиссара, все остались бы живы. Кирилл прислушивался к их разговорам и из услышанного понял, что за жизнь Кирилла Алексеевича теперь никто не поручится. Вскоре к роще привели троих коней. Связав волшебника и кое-как усадив его в седло, народники ускакали, с осторожностью поглядывая на крестьян. Впрочем, скрывшись от глаз селян, остановились. Кирилл приказал стащить волшебника с седла, поглядев на него при дневном свете, сразу же узнал.
— Эразм, и ты здесь, — усмехнувшись, сказал Кирилл.
— Я вот сразу тебя узнал, Оболенский.
— Прости, у меня на шваль память плохая. И ты, и Салтыков кружитесь вокруг Оболенского. Что-то намечается?
— Тебе-то какое дело, комиссар?
— Я кое-что слышал, Кирилл Ваныч, — вмешался Захар. — Они про какие-то отряды говорили.
— Про отряды? — до того слабо улыбавшийся Кирилл посерьезнел — Что за отряда, колдун?
Эразм молчал.
— Ты понимаешь, что на кону твоя жизнь?
— Подполье и партизанщина, — нехотя заговорил чародей. — Мы развернули здесь сеть, вербовали крестьян, готовили выступление против вас.
Кирилл скривился, провел правой рукой по своим коротко стриженым волосам.
— Понимаешь Захар?
— А чего же не понимать, Кирилл Ваныч. — Они нас в глубоком тылу укусить решили, пока мы на Западе добиваем интервентов.
— Надо срочно возвращаться, обо всем доложить.
— Так поехали, — согласился Захар.
— Поедешь один.
— А вы?
— А я поеду за Салтыковым. Нужно узнать, зачем им был нужен Гришка.
— Кирилл Ваныч, вы, конечно, за старшего, но я не могу согласиться с этим решением. Какая разница, чего они хотят от предателя, если тут народоборцы развернули партизанскую войну?
— Именно поэтому разница есть. Времени мало и пререкаться некогда. Поезжай, — мягко попросил Кирилл.
— Я сделаю, как вы просите, но знайте, решения вашего не одобряю, — повторил Захар.
— Со мной-то что будет? — заговорил до того молчавший колдун.
— Я бы отправил тебя с Захаром под честное слово, Эразм, — отозвался Кирилл, — да вот только в прошлый раз ты своего слова не сдержал.
Комиссар вынул меч из ножен.
— Захара ты обманешь простеньким мороком, с собой я тебя взять не могу.
— Я рассказал о партизанщине, комиссар, — с презрением посмотрел на Оболенского волшебник. — У нас вроде уговора. Поступишься своими хваленными принципами и казнишь без суда и следствия пленного?
— Задача политика заключается не в том, чтобы следовать моральным принципам, — произнес Кирилл, — а в том, чтобы взять на себя ответственность, когда общее благо требует эти принципы преступить. Запомни Захар, то, что я сейчас сделаю, неприемлемо и судить себя я буду до конца жизни. Поступаю так не потому, что мне хочется, а потому, что иначе нельзя.
Эразм обреченно посмотрел на приближавшегося комиссара, Захар молча наблюдал за разворачивающейся сценой.
— За измену своему народу и революции приговариваю тебя к смерти, колдун, — произнес Кирилл.
Эразм тяжело вздохнул, губы его задрожали, глаза покраснели, он опустил голову, подставляя шею под меч.
— Убей меня быстро, — попросил колдун.
Когда казнь состоялась, комиссар и нарармеец разъехались в разные стороны.
Первая кровь
Красивые механические высокие резные часы, стоящие у стены, отбивали мерный ритм. Часовая стрелка улиткой ползла к цифре два, минутная черепахой стремилась к десятке, а секундная кузнечиком перескочила шестерку. Крупный сенбернар, раскинувшись на красивом восточном ковре, дремал, время от времени лениво приоткрывая глаз и поглядывая в сторону двери. В клетке, стоявшей у перегородки между двумя смежными комнатами, скакала канарейка, рядом с ней располагался старый залакированный шкаф с изящно выполненными ножками и расшатавшимися на некоторых ящичках ручками. По диагонали от шкафа, под крупным окном, выходившим на оживленный проспект, лежала красивая молодая женщина. Кудрявая, одетая в нарядное белое платье, украшенное розовыми бантиками и переливавшимися в солнечном свете камешками, она беспокойно шевелила губами, хмурилась, ворочалась, измяв свою одежду.