— А мне не по себе, когда я слышу «Бретиль», — возразила Морвен.

Тут Хурин вдруг расхохотался и сказал:

— И о чем мы спорим? Это ведь всего лишь тени ночных кошмаров. Нам не дано предвидеть будущего. И не может быть, чтобы случилось худшее. Но если случится — я доверяю твоему мужеству и уму. Делай, как повелит тебе сердце. Но не медли. Ну, а если победим, короли эльфов вернут потомкам Беора все его владения и земли.

Богатое наследство достанется нашему сыну!

Ночью Турину сквозь сон почудилось, что отец с матерью со свечами в руках склонились над его кроваткой и смотрят на него, — но их лиц он не видел.

В день рождения Турина Хурин вручил сыну нож

эльфийской работы, в серебряных черненых ножнах и с такой же рукоятью.

— Вот мой подарок, наследник дома Хадора, — сказал Хурин. — Но будь осторожен! Клинок острый, а сталь служит лишь тем, кто умеет владеть ею. Твою руку она порежет столь же охотно, как и что-то еще.

Потом отец поставил Турина на стол, поцеловал и сказал:

— Вот, сын Морвен, ты уже выше меня — а скоро ты и без подставки станешь таким же высоким. Тогда клинок твой будет страшен многим.

Турин выбежал из дома и пошел бродить один. Слова отца грели ему душу, как весеннее солнышко греет мерзлую землю, пробуждая травы. «— Наследник дома Хадора!» — повторял мальчик. Но тут вспомнились ему другие слова: «— Будь щедр, но раздавай лишь свое». Тогда он побежал к Садору и воскликнул:

— Лабадал, Лабадал! Сегодня у меня день рождения! День рождения наследника дома Хадора! И я принес тебе подарок в честь этого дня. Вот такой нож, как тебе нужен: острый как бритва, все что хочешь разрежет!

Садор смутился — он ведь знал, что Турин сам только что получил этот нож в подарок. Но в те времена считалось неучтивым отказываться от дара, что предложен от чистого сердца, кто бы ни дарил. Поэтому Садор серьезно ответил мальчику:

— Ты щедр, как и весь твой род, Турин сын Хурина. Я ничем не заслужил такого подарка — боюсь, что и за всю оставшуюся жизнь не смогу отплатить тебе. Но что смогу, сделаю.

Достав нож, Садор радостно воскликнул:

— Эльфийская сталь! Да, вот подарок так подарок! Давно не держал я в руках эльфийского клинка.

Хурин вскоре заметил, что Турин не носит ножа, и спросил его:

— В чем дело? Быть может, ты и впрямь боишься порезаться?

— Нет, — ответил Турин. — Я отдал нож Садору-столяру.

— Ты что, не дорожишь отцовским подарком? — спросила Морвен.

— Дорожу, — ответил Турин. — Просто я люблю Садора, и мне его жалко.

И Хурин сказал:

— Все три дара в твоей власти, Турин: любовь, жалость, и нож — наименьший из трех.

— Только не знаю, заслуживает ли этого Садор, — заметила Морвен. — Он же покалечился по собственной неуклюжести, и не торопится делать, что ему велено — все возится с какими-то безделушками.

— А все же он достоин жалости, — возразил Хурин. — Честная рука и верное сердце могут промахнуться, а такая рана болит сильнее, чем нанесенная вражьей рукой.

— Но новый нож ты получишь нескоро, – сказала Морвен. — Вот тогда это будет настоящий дар – за свой счет.

Однако Турин заметил, что с Садором стали обходиться приветливее. Ему даже поручили сделать новый трон для владыки.

Однажды ясным утром месяца лотрона Турин проснулся от пения труб. Он бросился на улицу и увидел, что двор полон пеших и конных воинов в полном боевом вооружении. Хурин стоял там же и отдавал приказы. Турин узнал, что они сегодня выступают к Барад-Эйтелю. Во дворе собрались только дружинники и слуги Хурина, но в поход отправлялись все воины Дор-ломина. Часть войска уже ушла вперед – их вел Хуор, брат Хурина. Многие должны были присоединиться к владыке Дор-ломина по дороге и идти под его знаменем на всеобщий сбор, объявленный

верховным королем.

Морвен попрощалась с Хурином. Она не плакала.

— Я сохраню все, что ты оставляешь на мое попечение, — сказала она, — то, что есть, и то, что будет.

— Прощай, владычица Дор-ломина, — ответил ей Хурин. — Много лет не ведали мы такой надежды, как ныне. Пусть наш зимний пир будет радостнее всех предыдущих, а за зимой настанет весна, свободная от страхов!

Он поднял Турина на плечо и крикнул своим воинам:

— А ну, покажите наследнику дома Хадора, как сияют ваши мечи!

Пятьдесят ослепительных клинков взметнулись к солнцу, и двор огласился боевым кличем северных эдайн:

— Laho galad! Drego morn! Сияй, Свет! Беги, Ночь!

И вот наконец Хурин вскочил в седло, и развернулось золотое знамя, и трубы запели в утренней тишине. Так уезжал Хурин Талион на битву Нирнаэт Арноэдиад.

А Морвен и Турин все стояли на крыльце, пока ветер не донес издалека отзвук одинокого рога — то Хурин в последний раз оглянулся на дом, прежде чем скрыться за гребнем холма.