— Да, если бы ты полюбила другого, я простил бы тебя, — ровным голосом сказал он. — Конечно, мне было бы очень больно, потому что я привык думать, что ты любишь меня, но… — Он на секунду запнулся. — Теперь я знаю, что можно искренне любить сразу двоих. Даже когда я… делал то, что делал, я никогда, ни на один миг не переставал любить тебя; в каком-то смысле я любил тебя даже сильнее, чем раньше, потому что понимал, что ставлю под удар все, что мы имеем. Знаю: звучит как попытка оправдаться, но так оно и есть.

После этой длинной речи мы некоторое время сидели молча. Как и для большинства мужчин, умение рассуждать о чувствах никогда не было сильной стороной моего мужа несмотря на все его способности к анализу. На меня его речь произвела впечатление как продолжительностью, так и откровенностью. Меня тронуло его желание оставаться честным и с собой, и со мной. Мне уже не хотелось сводить с ним счеты или заставлять его вновь и вновь переживать свою вину. И вот, когда у меня чуть потеплело на сердце, он сказал нечто такое, что моментально напомнило мне, что он всего лишь мужчина, как и я — всего лишь женщина, и оба мы не лишены недостатков.

— Есть только одна вещь, которую мне было бы трудно простить.

Я взглянула на него, но он смотрел вниз, на наши соединенные руки и осторожно поглаживал мои пальцы.

— Что за вещь? — спросила я.

— Публичное унижение.

Он посмотрел на меня, и взгляд его был холодным.

8

Выйдя из переулка с уютным названием «Яблоневый дворик», мы зашагали по Дьюк-оф-Йорк-стрит. Мы еще не простились, но ты меня уже не видел — так случалось не раз, — однако в тот вечер меня это не задело, я была слишком поглощена собой: я начала входить во вкус. Как будто в пятьдесят два года я вдруг обнаружила, что умею играть на флейте, или отбивать чечетку, или демонстрировать еще какой-нибудь скрытый до поры талант. Я шла на шаг-другой позади тебя. Просунув руку под пальто, расправила платье. Затем, стараясь не отставать, застегнула его на все пуговицы и рукой пригладила волосы — скромная попытка привести себя в порядок, прежде чем предстану публике.

Мы расстались у метро на площади Пикадилли, ты, как я и ожидала, грубовато меня приобнял, сжав сильной рукой мою спину; как только наши тела соприкоснулись, ты ослабил хватку. Так можно обниматься даже на глазах твоих родственников, случись им пройти мимо. Развернувшись, я пошла по Пикадилли, пересекла ее по пешеходному переходу и свернула на Эйр-стрит. До факультета было не меньше двадцати минут ходьбы — не слишком приятная прогулка, особенно на высоких каблуках и под начавшим накрапывать апрельским дождиком. Но я ничего не имела против — в тот момент я вообще ничего не боялась.

Я гордо вышагивала в сапогах на шпильках — не в тех практичных на низком каблуке, что были на мне в день нашего знакомства, а в стильных и броских. Поднимаясь по Риджент-стрит, я рассматривала прохожих. Многие ли по-настоящему торопятся? Кто из них идет домой? Кто спешит куда-то еще или от чего-то убегает? Я так хорошо успела изучить этот людской поток в час пик, что чувствовала его кожей. Лихорадочный темп окружающих действовал заразительно: неторопливо прогуливаться в это время дня казалось невозможным, как нельзя избежать толчков и давки в переполненном автобусе или вагоне метро. Многие ли из этих людей счастливы? Я, например, счастлива. Я веду двойную жизнь? Да. И она мне вполне удается. Может, это мне следовало стать шпионкой?

За Оксфорд-стрит начался лабиринт переулков. Я продолжала двигаться на северо-восток, когда у меня на глазах разыгралась необычная сцена. Навстречу шла женщина — маленькая, ниже меня, японка в дорогом шелковом зеленом платье и короткой кожаной куртке, с закинутыми на плечо пакетами из магазина. У нее зазвонил телефон, она ответила. Выглядела она вполне счастливой. Но после нескольких реплик вдруг замерла на месте. Ее лицо окаменело. Пакеты с покупками соскользнули с плеча. Колени подогнулись, и она с криком, все еще прижимая к уху телефон, упала на тротуар.

Я остановилась, потом подошла к ней. Всхлипывая, она что-то по-японски кричала в телефон. Без сомнения, ей сообщили какие-то ужасные новости. Только что она шла по улице из магазина, потом раздался телефонный звонок, и вот уже она стоит на коленях под дождем, кричит и рыдает.

Я некоторое время колебалась, но потом все же спросила:

— Извините, я могу вам чем-то помочь?

Она посмотрела на меня с выражением недоумения и недовольства, как будто в тумане слез, растерянности и горя не могла разобрать моих слов. Потом снова заплакала. Не желая быть навязчивой, я отступила на шаг, обогнула женщину и пошла дальше. Оглянувшись, я увидела, что она все еще стоит на коленях и плачет.

* * *

Когда я добралась до Доусон-комплекса — группы зданий, в которых размещаются административные службы и лекционные залы университета, праздник был в полном разгаре. В приглашении декана ясно говорилось, что университет предоставляет помещение, а угощение и выпивку он берет на себя. В качестве обслуживающего персонала привлекли студентов. Когда я, торопливо цокая каблуками, вошла в холл, меня приветствовали выстроившиеся в шеренгу старшекурсники со списком гостей в руках, готовые поставить в нем галочку, — довольно необычная для университетской вечеринки процедура. Как правило, на таких мероприятиях все ограничивается пластиковыми стаканчиками и тепловатым белым вином… Но только не сегодня. Декан факультета естественных наук, отдавший университету три десятка лет, покидал сферу образования и уходил работать в коммерческую компанию. Высокий, в огромных очках, он с невеселой улыбкой встречал гостей в холле.