Единственное, в чем я никогда не притворялась, это рисование. Все, что я чувствовала, выливалось на холст. Это была моя единственная отдушина и причина, почему я не свихнулась. И я знала, что была в этом хороша. Минувшей весной одна из моих картин выиграла в конкурсе, в котором мне порекомендовал поучаствовать мой преподаватель. Первое место было будущим в журнале Art in America, что было удивительным само по себе, но, помимо этого, мне также была предоставлена стэндфордская художественная стипендия на обучение в школе изящных искусств Массачусетса. Это была полностью оплаченная учеба и полная стипендия в одной из самых лучших школ искусств страны. Но в этом и была проблема. Эта школа находилась в Массачусетсе.

Не было никаких вопросов в том, что я переведусь туда, вернусь в тот штат, из которого мы сбежали пять лет назад. Полная стипендия была слишком заманчивой, чтобы отказаться от всего этого. Даже моя мама понимала это. Не считая того факта, что школа находилась в Бостоне, примерно в семидесяти милях от Саут-Сипорта. Мама сказала, что пока я буду находиться так близко к нашему старому городу, она не будет спокойна, но все же она смирилась с моим переездом. Я, правда, согласилась с ее условиями, чтобы успокоить ее, пока не произошло кое-что еще.

Спустя несколько недель после того, как я узнала о стипендии, мы получили еще кое-какие новости. Причина, по которой мы сбежали с первого места проживания, больше не существовала. Джексон Пирс. Он стал причиной всего произошедшего, и теперь он был мертв.

Дядя Рас, который не был на самом деле моим дядей, а был близким другом моего отца и единственным человеком из нашей старой жизни, с которым мы поддерживали связь, позвонил, чтобы рассказать маме эту новость. Мы уже знали, что у Джексона была какая-то разновидность рака. Рас когда-то давно рассказал нам об этом, что привело к редкой улыбке на мамином лице. Но теперь Джексон наконец-то скончался от этого. Теперь его не стало. Навсегда.

Когда я узнала об этом, мои оборонительные стены начали трескаться. Я дала себе время, чтобы осознать, что же почувствовала. Это была слабость, которую я не хотела замечать, потому что это была единственная возможность залепить образовавшиеся трещины. Я должна была вернуться туда.

Я больше не могла притворяться, что в порядке. Впервые за прошедшие пять лет мне захотелось по-настоящему быть в порядке. Мне нужно было поставить своего рода точку, хоть я и ненавидела это выражение. Это едва ли дело было в этом. Все было намного серьезней. Дело было в предательстве, которое все еще не давало мне покоя, и то, как все тогда отвернулись от нас. Никто не вступился за нас, даже дядя Рас. Я задумалась, справлюсь ли я с тем, чтобы снова вернуться в то место и впустить в себя все те чувства. Но я понимала, у меня просто не было выбора.

(Примеч.: «Прощальный поцелуй» работа 1882 г. художника Лоуренса Альма-Тадемы.

Сэр Лоуренс Альма-Тадема — британский художник нидерландского происхождения, писавший картины преимущественно на исторические сюжеты. Один из наиболее известных высокооплачиваемых художников викторианской эпохи)

Время близилось к вечеру. Солнце низко висело на небе, поблескивая лучами сквозь мое окно. Я встала, чтобы задвинуть штору, закрывая яркий свет, прежде чем вернуться к своему рабочему месту. Облака разошлись около часа назад, примерно в то же время, как Нэйт постучал в дверь. Сейчас мы были в моей комнате и общались. Я сидела за своим рабочим столом, скачивая расписание занятий на осень, которое только что получила, а Нэйт распластался поперек моей кровати, истощенный после своих тренировок, его белокурые волосы рассыпались по моей подушке.

— Это нечестно, — сказал он, нарушая тишину. — Мы и так довольно скоро окажемся в тысячах миль друг от друга. Почему ты решила начать нашу разлуку еще раньше?

Я замерла. В тот момент, когда он вошел в комнату, он выглядел так, будто отказался от решения поговорить начистоту, но, очевидно, это не так.

Когда в прошлом году Нэйт пригласил меня на свидание, он даже близко не понимал, во что ввязывался. В школе он учился на класс старше, но мы никогда с ним не общались, вплоть до того момента, как оказались в одном колледже. Он быстро осознал, что я была девушкой с проблемами, но, к его чести, он остался со мной. Теперь он стал говорить, что любит меня. Я отвечала, что тоже люблю его, потому что я этого хотела. Временами я думала, что, возможно, это даже правда. Он был идеальным бойфрендом. И если бы я была нормальной девушкой, знающей, что такое нормальные чувства, уверена, я бы его полюбила.

— Дело не в справедливости. Просто это то, что я должна сделать.

В моей груди все сжималось, пока я мысленно прокручивала в голове те слова, которые наверняка разрушат наши отношения. Но потом я не смогла заставить себя вытолкнуть их наружу. Я не хотела причинять ему боль. Поэтому я продолжала бегать взглядом по экрану, выигрывая для себя чуть больше времени.

— Если это то, что ты должна сделать, почему тогда твоя мама так сильно волнуется? — спросил он.

Пожав плечами, я не потрудилась повернуться.

— Моя мама — королева нервных срывов. Она подскакивает на месте, когда девчонки-скауты звонят в дверь, чтобы продать нам печенье.

Кровать скрипнула под его весом, и в скором времени он уже стоял на коленях позади меня, его рука легла мне на плечо, вынуждая повернуться к нему лицом. С неохотой, но я сделала это, встретившись взглядом с его обеспокоенными глазами. И на мои глаза навернулись слезы.

— Поговори со мной, Сара, — сказал он мягко.

Я вздохнула и будто зависла на краю пропасти.