Она устала бороться. Его тело будто из железа — не страшны ему ни кулачки ее, ни ногти, ни зубы. Идет как танк, и нет ему дела ни до нее, ни до случайных свидетелей… Догола раздетая, повисшая на стальных мужских руках без единого шанса выбраться на свободу, Лика сгорала со стыда и не знала, куда прятаться ей от любопытных глаз, с интересом их провожающих — от безысходности вцепилась в плечи Макса, пряча наготу за его телом, и расплакалась. Захлебываясь в собственных слезах, Лика уткнулась ему в шею и все повторяла, все молила:

— Власов, не трогай меня! Ну пожалуйста, не надо! Отпусти меня!

Не отпустил. Притащил в номер и бросил на кровать.

— Максим, я прошу тебя, не надо!

Ее голос охрип от крика. Она ревет и пятится по шелку покрывала, уверенная, что на сей раз Власов не отпустит. Она ждет неизбежного, и сердечко вот-вот не выдержит и разорвется от страха и отчаяния…

Макс подошел к шкафу, надел штаны, потом достал рубашку и бросил на кровать.

— Успокоишься — приходи на кухню.

В то, что ее не тронут, поверилось не сразу. И все же Лика примолкла, оставшись одна в комнате, а потом всхлипнула и робко потянулась к брошенной рубашке — просторной и достаточно длинной, чтобы прикрыться.

Лика вытерла слезы и с опаской посмотрела на дверь комнаты — Власов не спешит возвращаться и добивать несчастную свою жертву. Чуть осмелев, девушка сползла с кровати и на цыпочках подкралась к коридору… До входной двери, до «спасения» всего несколько шагов; в коридоре темно — у нее есть реальный шанс пробраться незамеченной. Надо хотя бы попытаться! Осторожно ступая босыми ногами по холодному полу, Лика кралась на свободу…

— Дверь открыта, я тебя не держу, — у самых дверей донесся до нее спокойный мужской голос.

Лика обернулась — Власов сидел за столом и курил, даже не думая ее останавливать.

— Олежка будет рад, — добавил он, выдыхая клуб дыма.

Кого бояться больше, пьяного своего шефа или уголовника Власова, Лика не знала. Но факт остается фактом: где-то там, за дверью, действительно бродит Сажинский, и сможет ли она без приключений добраться до подсобки, чтоб забрать свои вещи и уехать домой, неизвестно. А здесь Власов, который изнасиловал ее сестру, а неделю назад чуть не убил и саму Лику… Который только что спас ее от своего друга, как бы странно это ни звучало. Лика робко прошла на кухню.

— Спасибо, что не дал ему…

Потемневший взгляд, скользнувший по ней, заставил заткнуться. Власов не ее, а себя спасал от риска быть впутанным в очередную грязную историю. Так что благодарности пусть при себе оставит; его нежелание становиться свидетелем насилия над ней ничуть не умаляет желания собственноручно ее удавить.

— Как тебя занесло-то сюда? Дочь Горского могла бы найти себе занятие подостойнее.

— Какая разница, Максим? Работа как работа. Сажинский никогда не позволял себе ничего подобного, а фамилию я никогда не афишировала.

— Он не знает, чья ты дочь?

— Судя по тому, что он сегодня устроил, нет. Да и вряд ли его интересует фамилия простой официантки.

— Зря не поинтересовался. Забавная выходит картина…

— Не вижу ничего забавного. Что ты намерен теперь делать? Ты… отпустишь меня?

— Дверь открыта.

Дверь открыта, а вот деваться ей сейчас некуда. Лика примолкла, не зная, как себя вести с человеком напротив; бежать отсюда хочется, куда глаза глядят, но странное ощущение, противоречащее логике, останавливает — именно здесь, рядом с ним, хмурым, неприветливым и на что-то обиженным, она чувствует себя в безопасности. И все-таки страшно, холодно рядом с ним. Понимаешь, веришь, что зла не причинит, но умом осознаешь: человек перед тобой далеко не ангел-хранитель и совсем не спаситель. И не забылись еще те страшные минуты с ним наедине в темной, сырой подворотне; помнит она и хватку его, и удар, и синяки, и ссадины, едва сошедшие с кожи. Ненависть в его глазах помнит и равнодушие к ее мольбам.

— Считаешь меня чудовищем? — спросил Власов, заметив замешательство своей вынужденной ночной гостьи.

— А кем я должна тебя считать после всего, что ты сделал с Кариной? — тихо ответила Лика встречным вопросом. — Добрым волшебником?

Вон оно как… Власов даже глаза на Горскую поднял — и ведь смотрит на него так, будто он не только насильник, но и вовсе маньяк-убийца какой-то. Боится, жмется, а в глазах презрение и обида, будто не сестру, а ее саму обидел! Искренне верит в его виновность? Да, хорошая актриса из Каринки получилась бы, раз за столько времени ее собственная семья ни разу не усомнилась в правдивости ее обвинений.

— Ну давай, расскажи мне, что ли, что же такого я сделал с твоей Кариной?

— А ты не знаешь?

— Нет, Лика, не знаю.

От такой наглости Лика даже растерялась. Он говорил серьезно, а ей казалось, что он издевается. Она сама только что чуть на себе не испытала, что значит, когда берут силой — просто забавляются, просто берут и творят, что хотят, не взирая ни на слезы, ни на мольбы своих жертв. И он считает, что ничего не натворил? Он считает, что с Кариной ничего плохого не сделал?!