— Очень-очень?

— Очень-очень.

— Удобная еще не значит прочная, — фыркнул Макс. — Разнесем твою кровать, и я утащу тебя в свою берлогу. А если тебя в ней что-то не устраивает, так и быть, можешь в ней похозяйничать.

— Ну вот и договорились, — улыбнулась Лика.

Он хоть и ершился еще, ворчал, упрямился, но от Лики не ускользнуло, как от недвусмысленного ее намека потемнел его взгляд, как крапинки голодного безумия по ней царапнули кожу, когда прошелся взглядом по ее платью, чуть задержался на груди, опустился к слегка задравшемуся подолу в предвкушении обещанного… Как и она, он ждал этого момента — когда они останутся одни, когда сможет исправить недавнюю свою оплошность. Как и она, скучал по тому теплу, которое могли дать друг другу только они, и пережитый страх потерь лишь распалил желание — слишком много накопилось за эти дни, слишком многое хотелось высказать, но не для всего найдутся на этом свете слова — куда больше можно сказать молча. Поцелуем. Взглядом. Прикосновением.

— Ты уже в порядке? — тихо спросил Макс с самым серьезным выражением лица. — Не болит?

— Не болит, но если ты сейчас же не… — Лика закусила губу, примолкла, так и не найдя подходящего слова для того безумия, что сейчас творилось в ее мыслях. — Власов, я умру.

— Тогда веди в свой пряничный домик, пока от нелепой смерти я не начал спасать тебя прямо здесь.

И вот захлопнулась входная дверь ее квартиры. В щемящей тишине Макс резко развернулся — на расстоянии вытянутой руки от него стоит та, что так желанна. Коротенькое платье облегает ее точеную фигурку и, несмотря на видимую скромность, будит желание как можно скорее снять его. Лика, чуть замешкавшись у дверей, бросила ключи на столик и шагнула навстречу…

Теперь никто не помешает, они вдвоем на всем белом свете. Пьянит, дурманит их близость и тишина в квартире… Чуть дрожа, коснулись ее волос ладони — большие, горячие. От нетерпения они уже дрожат, но прошлый неудачный опыт останавливает Макса от спешки. Он гладит Ликины волосы, касается ее лица, в глаза заглядывает… А недавняя ее смелость вдруг улетучилась, растворилась — перед Максом стоит робкая, неопытная девушка, что еще умеет краснеть от слишком горячих рук, касающихся кожи, и слишком откровенных взглядов.

— Я буду очень осторожным сегодня, — пообещал Макс и склонился к ее губам.

— Верю, — улыбнулась Лика ему в ответ и доверчиво потянулась навстречу.

Едва коснулся. Отстранился. Заглянул в ее глаза и вновь коснулся. Ликины ладошки легли ему на грудь — ей хочется что-то сказать, но разве время? Потянулась к нему, целуя…

С каждым мгновением все смелее и смелее становились их поцелуи, все отчаянней и отчаянней — объятия. Он что-то шепчет ей, целуя — спешно, неразборчиво… Она улыбается: ласкает ее слух горячий страстный шепот — в ответ стучит в висках: «Люблю, люблю, люблю…» Пуговичка за пуговичкой под осмелевшими ее пальчиками сдается без боя его рубашка. Пара мгновений — и молния на ее платье расстегнута до поясницы; с легким шорохом тонкая ткань спадает к ногам, обнажая дорогущее черное белье из нежнейшего шелка — красивое, специально для него надетое, но такое лишнее сейчас. Глубокий вздох, то ли его, то ли ее — не разобрать теперь. Его руки скользят по ее спине, ищут застежку — находят и отчаянно сдирают черный шелк, чтобы найти покой на упругом теплом холмике с затвердевшей вершинкой… И находят. Нет сомнений, грудь этой девочки создана только для него — уж слишком идеально лежит в его ладони. Так нравится сжимать ее, гладить… Целовать, лизать, кусать легонько и снова целовать, извиняясь за несдержанность — тепло и нежность ее кожи сводит с ума… Что он может сделать с этим?

— Прости, Лика…

Но извинения ей не нужны. Лика сама льнет к нему, подставляется, целует, обнимает, а он не верит самому себе, что так просто и естественно может быть рядом с женщиной. Еще совсем недавно он ненавидел весь белый свет, был уверен, что женщины его не интересуют — они есть воплощение зла и лицемерия; не допускал даже мысли, что позволит кому-нибудь из них, а уж тем более Горской, вот так касаться его, целовать… Что сам захочет целовать, обнимать… любить кого-то. А сейчас Лика тянется своими дрожащими пальчиками к ремню на его джинсах, а ему до чертиков хочется прижать ее к стене и отлюбить так, чтоб на ногах потом не стояла. Жаль, что нельзя. Он обещал ей быть сегодня нежным.

— Где ванная, помнишь? — долетел до него тихий Ликин голосок, чуть-чуть отрезвляя.

Помнит. Только штаны — уже расстегнутые, мешающие — сбросил, и Лику, подхватив одной рукой, потащил в ванную. Чтоб под шум воды ласкать друг друга — невинно. Чтоб под струями воды изучать друг друга — неторопливо. Упиваясь нежностью, смакуя каждое прикосновенье. Наслаждаясь прелюдией сладкой, как мед, от счастья, и горькой, как полынь, от пережитой боли. Любовь на кончиках пальцев… Они не спешат… Они подушечками пальцев рисуют признания на коже, касаньем губ стирают горечь бед…

В какой-то момент прикосновения перестают быть невинными. Ему становится мало этих нежностей — кровь бурлит, дикая, голодная сущность внутри него требует женщину, а первобытные инстинкты рвутся на волю… И руки его бесстыже скользят по ее спине к ягодицам — до боли сжимают, сминают; пальцы настойчиво пробираются к заветной цели, уже готовой, ноющей, жаждущей куда более откровенных ласк… Лика его не останавливает. Она поддается, раскрывается и задыхается от нехватки воздуха, выгибаясь навстречу его пальцам; ее ладонь сама собой скользит по его животу к налитой плоти, болезненной, напряженной — помнит Лика, как больно пронзала ее эта сталь еще недавно. Помнит, но уже не боится. Гладит и легонечко сжимает, срывая с губ мужских невольный вздох, почти что рык…

— Я больше не могу так, Власов, — прошептала Лика ему прямо в губы и по взгляду его черному, тяжелому, туманному поняла: и он не может тоже.

Взял бы ее прямо здесь, в ванной, будь она чуть поопытней, а их безумие — менее травмоопасным. Но сегодня ему хотелось, чтоб его девочке было максимально комфортно и удобно. Макс выключил воду, подхватил Лику на руки и, не тратя время на вытирания, понес в спальню. Не навернуться бы теперь…

Этот день будет длинным, будет бесконечной их нежность. Среди цветочков на обоях, на розовых шелковых простынях, смеясь про себя: «Ну пряничный домик!», любил Макс свою девочку и удивлялся сам себе, что столько трепета и нежности, оказывается, хранилось в глубине его покрытой мерзлотой души. И самому ему нравится вот так дразнить, касаться легонько губами обнаженной девичьей кожи и входить в податливое тело не жесткими толчками, не в эгоистичной жажде утолить свой собственный голод — а медленно и тягуче долго. Мучительно сладко терзать и ее, и себя, давая обоим прочувствовать все то, что только может быть между любящим мужчиной и любимой его женщиной. И лишь потом, когда уже не в силах сдерживаться она сама к нему льнет, моля остановить сладкую муку, когда царапает как кошка его спину в кровь, когда, раскрытая, готовая на все, бунтует против этой пытки, он ускоряется, выпускает на волю свою дикую сущность — голодную, алчущую… И нравится ему награда: любуется он и налюбоваться не может, как выгибается его раскрасневшаяся девочка под ним, дрожит, за простыни цепляется и губы кусает, стыдливо пряча от него неудержимый стон блаженства.