– А если кто-то обнаружит эти кости и вытащит нож?

– Нет, мастер сказал, что кости превратятся в прах вместе с ножом при первом же восходе солнца, никто не найдёт их. А до него уже недолго, – Ярослав взглянул на часы и улыбнулся.

– Дядя Данил, а что мы тут делаем? – подал голос Артёмка.

– Артём! Ты оклемался! – Данил подхватил мальчишку на руки и крепко обнял.

– Ну что, идёмте домой? – сказал Ярослав.

Двое мужчин и мальчик уходили всё дальше от заброшенного цирка, в подвале которого лежала груда пепла с торчащим из неё клинком рубинового цвета.

– Вон опять идёт, и что она всё ходит и ходит, и дождь ей не помеха.

– Да она, поди, и не чувствует его, дождя-то?

– Да кто её разберёт, дурную.

По скользкой, размытой дороге, чвакая босыми ногами по грязи, неспешно шла молодая девушка. Она то и дело останавливалась, обращала к серому небу, обнесённому тяжёлыми брюхатыми тучами, своё худенькое личико и стояла так блаженно улыбаясь.

– Тьфу ты, одно слово Глазливая, – две бабы наблюдали за девушкой из-за плетня, стоя под навесом.

– Ведь в одном платье да платке, простудится поди?

– Да ты хоть раз видела, чтобы она хворала? Её не берёт хворь.

– А вот я уже продрогла чего-то, идём в избу что ли, самовар поставим, согреемся.

– Идём.

Глазливая, как звали её в деревне, прошла мимо их избы, и пошла себе дальше под холодным осенним дождём. На самом деле имя у неё, конечно, имелось, Настасьей нарекли при рождении-то, да только лет с трёх уж, поди, никто её иначе, как Глазливая не величал. И не только потому, что были у девчонки глаза неземные, огромные, в пол лица, а ещё и потому, что могла она предрекать будущее, да всё чаще о плохом говорила.

То ли было так оттого, что предупредить она о беде хотела, а о счастье-то чего предупреждать? То ли сама она ту беду приносила, кто знает. Да только лишь едва она лепетать начала, так вскоре и складно речи слагать стала, говорит, ровно песню поёт, так у неё слово к слову-то и складывается. И примечать стали в семье, как она что скажет, так тому и быть.

А вот с чего она такой стала, никто не знал. Разное баяли. Одни говорили, что Анисья, мать её, когда мужа потеряла, Настю как раз под сердцем носила, от горя-то и спортился ребёночек внутрях, потому и родилась такая девчонка, не в себе. Другие говорили, мол, ночницы её подменили, когда она младенцем была, не человек, мол, она вовсе. Третьи и вовсе баяли, ведьма она. Но последним никто не верил, безобидная была Настька-Глазливая, мухи не обидит. Только и знает, что ходит по деревне, молчит да улыбается. А если вдруг стихами заговорит, то вот тогда уж жди беды. В остальное же время вреда от её не было.

Жила она вдвоём с матерью в небольшой избёнке, бабка с дедом были, да те умерли давно. Красивая была девка, волосы, что огонь, рыжие-рыжие, глазищи голубые, огромные, глянет на тебя, словно в озеро упадёшь бездонное, сама стройная, тоненькая, как берёзка молодая. Да вот ума Бог не дал. Блаженная получилась Настька.

А вот предсказаний её боялись. Бывало идёт она по деревне, в любую погоду босая да простоволосая, зимой лишь соглашалась валенки надеть с телогрейкой, да шалёнку худую на голову накинуть. Идёт-идёт, улыбается чему-то, сквозь людей глядит, да вдруг на одного кого-то бросит взгляд, и будто очнётся, подбежит ближе, и давай говорить человеку то да сё, да всё складно так, да нараспев.

Поначалу посмеивались только, когда малая она была. Дивились, надо же, такая махонькая, а как ладно сказывает. А как изба сгорела у Митиных, так и спохватились, да ведь Настька вчера про это песенку свою пела.

Мартын Митин у двора плетень поправлял, а Настька трёхлетка к нему приковыляла, они в соседях жили-то, через дом, встала и смотрит, как он работает. Смотрела-смотрела, а после и затянула:

– Петя, красный гребешок

На заре на крышу скок,

Помахал своим крылом,

Был да нет, и сгинул дом.

Мартын ещё и посмеялся, молодец, мол, ладно у тебя выходит. А ночью, перед рассветом аккурат, изба их и вспыхнула. Что откуда и не поняли. Всё сгорело подчистую, стены обугленные остались да труба печная. Тут-то и припомнил Мартын песенку про петушка.

Время летело. Росла Настька, стишки свои напевала изредка. Коситься люди начали на девчонку. Прогонять от себя. А та и сама к ним не больно шла. Любила она одна бывать, ни в ком не нуждалась. Другим девчонкам подружки нужны, вместе венки плести, с горочки кататься, секретничать. А Глазливой и одной хорошо. И всё-то она улыбается.

– А какие у ей печали? – фыркнут бабы, – Мать спину гнёт а эта всё по улицам шатается. Нет, чтобы матери помочь по хозяйству.

Одним гибель напророчит, другой калекой станет, у третьих ребёночек захворает, у четвёртого корова в болото забредёт. И всё свои прибаутки она напевает.

– У Дуняши сарафан,

Да коса до пояса,

Скоро вскроется обман,

Потеряешь мОлодца.

Дуняша пшикнет на неё:

– Пошла прочь, Глазливая! У-у, дура!