Прием с коктейлями по случаю приезда зарубежного гостя в разгаре. Гул голосов. Нестройный и миролюбивый. Два крупных московских банкира. Президент дочерней фирмы из провинции с женой. Раздольский, обнажающий в улыбке прекрасные зубы. Елена в изящном костюмчике цвета оливок. Она держится так мило. Австриец, грузный, с хитроватыми глазами навыкате, два его секретаря, переводчик Аджиева.

– Да, я думаю, вы правы.

– Нет, благодарю вас, клубники достаточно.

– Да, безусловно, интересное предложение.

И немецкая речь, мягкая, похожая на бархатную прокладку, между оживленными репликами на русском языке.

Аджиев видит, как жена болтает с банкиром. Но разговор не слишком занимает ее. Взгляд ее двигается, перебегает, рыщет. На пальце - кольцо с бриллиантом, подарок Артура Нерсесовича к сорокалетию.

Поздним вечером, уставший от светских условностей, Артур Нерсесович пьет один у себя в кабинете на даче. Завтра свободный день и можно расслабиться. Елена повезет австрияка в Троице-Сергиеву лавру. К счастью, Аджиев не будет сопровождать их, он отговорился неотложными делами в Москве. Кроме того, он давно не видел дочери и как раз завтра она приедет на дачу пообедать с ним. У нее уже закончилась сессия.

"Отправлю куда-нибудь, - думает он о дочери Лиле.
– Пусть едет в Испанию, на Кипр..."

В душе он робеет перед девушкой и иногда не знает, о чем с ней говорить. С тех пор как она поступила учиться и он отделил ее, купив ей двухкомнатную квартиру, дочь стала совсем чужой.

– Ты, Федор?
– спрашивает он, услышав стук в дверь.
– Входи. Я еще вчера хотел поговорить с тобой. Как настроение?

– Мне бы на воскресные дни отпуск...
– говорит Федор. Лицо его кажется осунувшимся, а глаза смотрят жестко.

– Иди, - неожиданно легко соглашается Аджиев.
– Но ты ведь мне что-то обещал?

– Да как же я могу что-то сделать, если днями сижу на привязи? Федор оживляется.
– Вы же знаете, какая неделя была.

– Неделя...
– повторил Аджиев.
– У меня человека убили, зарезали прямо в ГУМе... Днем...

– Е-мое...
– Федор качает головой, стоя, как на рентгене, под тяжелым взглядом хозяина.
– Значит, в чьи-то дела нос сунул, - убежденно говорит он.

– Дела все те же...

Аджиев почему-то уверен, что Федор обо всем знает и так, и ему становится скучно. Слова никак не хотят связываться в несущую хоть какой-то смысл последовательность. А может быть, он просто уже сильно пьян? Федор молчит, и это бесит Артура Нерсесовича.

– Да понимаешь ли ты, что это такое? Днем, в ГУМе!

– Делов-то...
– Федор спокоен.
– И стреляют, и взрывают в центре Москвы что ни день. Вон, в "Комсомольце" почитаешь - жуть...

– Он следил за Раздольским, - цедит Аджиев.

– Вот оно что... А почему один, без прикрытия?

– Иди...
– не выдерживает разговора Артур Нерсесович.
– Я отпускаю тебя до утра понедельника. И надеюсь, хоть ты чем-нибудь порадуешь меня.

Федор уходит. В кабинете совсем темно. Аджиев, не включая света, снова наливает себе коньяк и пьет, чувствуя, как маленькие солнца вспыхивают в глазах и в мозгу, будоражат кровь. И ему неодолимо хочется подняться наверх к жене. Разбудить ее и заставить смотреть вместе с ним тот безумный фильм, где в абсолютной тишине парят обнаженные тела любовников, насыщающихся друг другом, словно двое голодных. Но он с огромным трудом пересиливает себя: еще не время.

Открытая дверь балкона вся в каплях дождя. Вот оно - взгляд, пробежала искра. Озарение. Удар молнии, легкое прикосновение.

Девушка придвигается к нему ближе, прижимается:

– Я люблю тебя, ах, пожалуйста, только не исчезай больше надолго...

Теплое тело Федора. Широкие плечи, мускулистая спина. Их тела соприкасаются. Его рот, его зубы, его язык. Он снова и снова овладевает ею.

– Тебя, и только тебя. Тебя.

Глаза ее крепко зажмурены, в уголках залегли морщинки от напряжения. Неистовое желание вдруг вспыхивает в нем - завладеть ею как можно полнее, схватить за плечи, крепко, так крепко, что его пальцы буквально впиваются ей в тело.

Она стонет или кричит? Или это его голос? Федор не различает звуков, он оглох и в мгновенной вспышке молнии видит только, как округляются ее губы, будто у рыбы: "о..."

А потом они лежат, обессиленные, слушая дождь и удаляющийся рокот грома. И ему хочется сказать ей: "Мы богаты и свободны". Но вместо этого он говорит:

– Давай уедем, Света...

Она молчит, но его не пугает это молчание. Ведь она принадлежит ему, принадлежит безраздельно. Он протягивает руку и касается ее живота, грудей, бедер... Все это - его.