Разумная часть меня изо всех сил сигнализирует — беги быстро, до кофейни метров пятьдесят, не больше. Потом поговорите, когда обе успокоитесь. Сейчас все попытки сделать это бесполезны — чем ближе подходит Наташка, тем явственнее я вижу, какая она заплаканная, растрёпанная, с красными воспаленными глазами, будто после нескольких бессонных ночей.

И все равно стою на месте.

Мне так стыдно перед ней. Несмотря на то, что понимаю: мои чувства к ее брату — не преступление. И все равно, мне жгуче, болезненно стыдно. Я готова все вытерпеть, все принять от нее. Потому, что заслужила это.

По-прежнему молча я стою и жду, глядя, как все больше меняясь в лице, она приближается вплотную, каким все более грузным, как будто давящим землю, становится ее шаг, как медленно (а, может, это просто иллюзия, вызванная моей заторможенностью) описывая дугу в воздухе, поднимается ее ладонь и звонкий, и, в то же время, до тошноты плотный звук удара, заставляет мою голову дернуться, на секунду ослепляя и вспыхивая перед глазами яркой вспышкой.

Только спустя мгновение я понимаю, что стою перед ней, чудом удержавшись на ногах и прикрывая рукой горящую после удара щеку, в то время как она, с видимым трудом сдерживая желание ударить еще раз, открывает рот и кричит мне что-то, но я, опять же, не сразу улавливаю, о чем речь.

— …что ты сделала?! Такая твоя благодарность?! Ты что, думаешь, я это сглотну и оботрусь? Думаешь, управы на тебя нету? Так я быстро найду! Я тебе всю дурь! Из головы! Выбью!

Град ударов снова сыпется на меня — мне кажется, у неё не две руки, а десять. Совсем не понимая, что происходит, я только стараюсь не упустить из виду камеру, которая съехала с плеча и сейчас болтается на локте, который я прижимаю к себе, зная одно — я не должна уронить фотоаппарат, не должна. Здесь твердый асфальт, он разобьётся, обязательно разобьётся, а там работы, которые я не успела скопировать в облако, а значит, они пропадут.

Еще одна вспышка застилает глаза — на этот раз такая яркая, что кажется, будто совсем рядом сверкнула молния, и инстинктивно закрывая лицо рукой, я всё-таки выпускаю камеру. Только это приводит меня в себя — глухой стук о землю, и снова единственная мысль, которая бьется в мозгу — может, все обойдётся, там хорошая сумка-чехол с отличной амортизацией. Может, ничего страшного не случилось, несмотря на то, что прояснившаяся картинка реальности пляшет и переворачиваешься перед глазами — кажется, Наташка вцепилась мне в волосы и таскает от души, так, что кожа головы начинает гореть огнём, и в глазах снова меркнет — на этот раз от боли, которую я начинаю чувствовать резко, словно внутри меня нажали невидимую кнопку.

— Сучка! Ведьмачка чертова! Я тебе покажу, как детей из семьи сманивать! Ты у меня за все… за все ответишь! — теперь она просто хаотично молотит меня, а я все пытаюсь дотянуться до камеры и не упасть при этом. Падать нельзя, ни в коем случае нельзя, твердит изнутри какой-то животный инстинкт, он же заставляет снова прикрыть лицо, после того, как ее острые ногти полосуют меня у самых глаз.

— Подожди… камеру… дай я заберу камеру, и уйду… Все, ты больше… меня не увидишь.

И только когда ее рука снова вцепившись мне в волосы, тянет так, что я ору, громко и надрывно, еле слыша себя от болевого шока, происходящее по-настоящему включается для меня. Вместе с обычными, окружающими нас звуками — отдаленным шумом демонатажной техники, отголосками разговоров и смеха, обрывками музыки. А между нами сейчас временно тишина — немая, давящая, только подчеркивающая ненормальность всего происходящего, как в плохо придуманном кино.

Этого не может быть. Этого не может происходить со мной, прямо сейчас, прямо здесь. Я же в публичном, безопасном месте, полном прохожих и полиции.

Это невозможно. Мне всё это кажется.

По щеке струится что-то горячее и тёплое — это моя кровь, подтверждающая реальность происходящего, именно она отрезвляет меня окончательно.

— Убери руки! Убери руки и успокойся — отрывая Наташку от себя, я все ещё пытаюсь достучаться к ее сознанию, а не к взбесившейся животной стороне.

Но Наташка ничего не слышит — не хочет или не может. Тяжело дыша, она царапает меня, бессильно и зло пытаясь сделать хоть что-то, причинить хоть какой-то вред, пусть маленький и смешной после ее тяжёлых ударов и оплеух.

— Убью… Убью сучку… Убью! Чтоб ты сдохла. Чтоб у тебя никогда счастья не было. Чтоб тебя живьём закопали, гадину!

Сейчас у неё стадия апатии после вспышки агрессии, она рыдает и бьется в истерике, и я могу ее больше не бояться. Временно. Только эти обрывки мыслей проносятся в голове, пока я, не выпуская ее запястий, которые сжимаю до побелевших костяшек пальцев, оглядываюсь вокруг, на толпу окружившую нас.

На всех тех гуляющих мужчин и женщин, иногда подростков, которые просто собрались посмотреть, что происходит, но не вмешаться. Своим молчаливым бездействием они так откровенно, так явно подчёркивают свое согласие с действиями Наташки, что от накатившего бессилия я выпускаю ее, и пока она, рыдает, закрыв лицо руками, медленно оборачиваюсь вокруг себя.

Люди просто стоят из смотрят, и первое, что приходит мне в голову — это не провоцировать их. От меня останется одно мокрое место, если они присоединятся к Наташке — и никто не может поручиться, что такого не случится. Минут десять назад я была уверена, что никто не сможет напасть на меня в центре города, посредине заполненного народом парка.

Картинка перед глазами немного плывет, мне все время приходится вытирать кровь — кажется, Наташка рассекла мне бровь, а это очень досадная рана, которая сама по себе не затянется, но и это не имеет особого значения. Все, что меня волнует, я пытаюсь узнать как можно спокойнее, самым нейтральным тоном: