Растерянно смотрю на него, хлопая глазами, пытаюсь сопоставить в своей голове два образа — всегда суровый и хваткий Гордей Архипович и этот лиричный и открыто говорящий о своих чувствах мужчина, равно как и о возможности убийства, к сожалению, тоже — открыто и серьезно.

— Та ты не думай, я не уголовник, — безошибочно считывая мои эмоции, продолжает со смешком хозяин. — Отому, першому, Ларочка в письме написала, чесно, як оно есть — прости, я полюбила другого и выхожу за него замуж. А воно ж, тупе и недалеке, приперлось разбираться.

— А за ним и второй? Много у Ларочки женихов до вас было, видимо, — не успев прикусить язык, говорю я без доли осуждения, просто по логике рассказа. Но звучит это как обвинение в ветрености.

— А чи в тебе мало було? — отбивается резким вопросом Гордей Архипович, чем вгоняет меня в ступор. При чем здесь я?

— Ну… У меня не женихи, а друзья… И бойфренды, да…. были. Но все мы взрослые люди. И время сейчас другое. Да и, вообще, я ни в чем не обвиняю, не подумайте! У такой красивой женщины не могло быть мало поклонников, удивительно, что только двое приезжало!

— От и она думала, шо «друзья». С одним лиш зустричалась, с отим, кому письмо написала. А инши друзья за нею табунами ходили, с города аж приезжали. Ще було, двое чи трое. В перший месяц десь, як только Ларочка у нас работать почала. Приезжали на выходные. Та з ними мы тихо-мирно разошлись, я их ще на станции переловив и все як есть сказав — езжайте, хлопци, краще додому, у нас тут свои дела. А у вас свои. Давайте, шоб наши дела вашим делам зубы не повыбивали. Ларочка ще удивлялась — Гордей, ты представляешь, все обо мне забыли. Обещали друзья приехать — а никто и не приехал. Я ей трошки рассказав все потом… Она ж их всех друзьями считала, а я их сразу вычислив — приезжали такими павлинами, хвосты пораспукали, с цветами, с конфетами, сумки понабивали подарунками. Ага ж… Друзья…

— А она не ругалась, что вы вот так за неё все решили? — не могу удержаться от нового вопроса я, понимая, что даже романтическая очарованность этой историей не даёт мне до конца восхищаться молодцеватыми поступками Гордея Архиповича. Тут же вспоминаются и похожие привычки Артура: «Потому что я передумал и точка!» И вроде мы все решили тогда, но кто знает… Не возникнет ли эта фамильная склонность решать все одним махом как-нибудь между нами.

— Та ругалась, конечно, — этот ответ меня удивляет. В те времена, да и сейчас нередко эдакое гусарство воспринимается как доказательство силы чувств, а вот Ларочка, оказывается, придерживалась другого мнения. — Ну, тогда не мени одному влетило. Она сердилась ще й на тех вылупков, шо друзями притворялись, а сами до неё с шампанским и букетами клинья подбивать ехали. Не любила Ларочка, когда брешут. И тому хлыщу, с яким встречалась до меня, сразу написала — люблю другого, расходимся. Так ему мало оказалось, на разборки явився. Видно, вилами у сраку ему для полного щастя не хватало. Бо драпав потом й верещав як ризаный, весь хутор над ним смеялся. Ларочке його жалко було, конечно. Але за то, шо вин ей сказав, йому б языка вырвать надо, а не токо вилами ткнуть.

— А что он… ее оскорбил, да? — стараюсь как можно аккуратнее сформулировать вопрос я.

— Ну, як… Оскорбив чи ни — не це важно. До Ларочки всяка грязюка не липла, она й внимания на неё обращала никогда. Та я б йому и простой ругни не спустив бы. Так вин же, падло, по больному — детдомовкою обозвав, ще й сказав, шо свиня свое болото всегда найде, й шо она без роду без племени, до таких же убогих селян прибилась, нормальна семья, як у нього, ей, выходить, не надо. Барчук чортив. Сынок якогось снабженца с заводу, який тырив все, шо погано лежало — а ты дывы, туда ж, носа задирать. Ну, я й психонув. Ганяв його довго, если б Лара за нього не вступилась — убив бы к бису. Й слово ей дав, раз и навсегда — никогда тебе ни одна шваль больше цим не попрекне. Я тоби такую семью зроблю, шо все завидовать будуть, а не издеваться над тобою. Бо я ж знав, Полина, це единственне було, из-за чего она переживала.

— А… — от удивления я не могу выдавить из себя какие-либо другие звуки. И в то же время, что-то знакомое, привычно связанное с Гордеем Архиповичем начинает проступать в рассказе. Вот это его «Сделаю тебе такую семью, что все обзавидуются» — то, что всегда культивировалось у Никишиных. Теперь эти слова и привычки обретают для меня новый, чуть более глубокий смысл.

— А почему он… вообще укорял ее в этом? — наконец, собираю мысли в кучу. — Этот незадачливый жених с вилами в жопе? Ваша Ларочка совсем не выглядела какой-то… побирушкой. Наоборот, казалось, что она из очень важной семьи, парторгов там, или дипломатов — такая красотка, модница, в кино и музыке разбирается, этикет знает. Да этот сытый жених сам на фоне неё — хамоватое быдло, ещё и неблагополучием попрекает!

— А мени нравится, як ты його назвала, — снова проглаживая ус, прячет довольную улыбку Гордей Архипович. Видимо, мое искренне возмущение приходится ему по нраву. — Жених з вилами у жопи. Дуже влучно! Та й про Ларочкину семью ты влучно сказала — пока росла с батьками, так и було. Й танцы, й музыкалка, й вчителька специальна додому приходила, вчила ее французскому та немецкому.

— О, вот видите! — довольная тем, что не всегда попадаю пальцем в небо, добавляю я. — Не зря я сразу подумала, что она интеллигентка у вас, Гордей Архипович, такие манеры — даже по фото видны. Ну какая детдомовка, как можно было до такого додуматься?

— Та в тому-то й дело, шо не додумався. От это все только до войны у неё было. Мати — актрисою у театре работала, батько — якийсь латиш, с ихних коммунистов, так добре у нас устроился, в партии на высокий должности був. И як только немцы на Киев напали — в сами перши дни, их швиденько порозсылали — батька у якийсь штаб, матир — медсестрой до госпиталю, ще й на фронт посылали, шоб выступали та спивали перед бийцями, поддерживали их. Так оба й загинули — батько одразу, у сорок першому, а мати годом позже. А Ларочку в эвакуацию, разом з иншими дитьми. А ей тогда сем рокив було, до школы собиралась, все представляла, як осенью в перший раз у перший класс. А заместо першого класса — в общий вагон с вошами та клопами, там разни диты ехали, дуже разни. И отак до самого Казахстана, а потим — в общак на тридцять коек, де никто с тобою нянчиться не буде. В стране инша беда, поважней буде, чим якись там девчата, шо тоби щебенку в сандали подсыпають, шоб не важничала. Та Ларочка й не жаловалась особо. Через это з нею не так жостко, як с другими поводились — тих и били, и вночи подушками душили, й гивно всяке в тарелку подсыпали. Кажу ж, дуже разни диты були, деяки — прям беспризорники со стажем, не один год по интернатам. И тикалы оттуда, их находили, повертали до учёбы, до образования. А им воно шо — лишь бы на базарах мелочь тырить та всяки аферы придумувать.