Шрифт:
– Батько, – сказал есаул Мишка Черноусенко, – в пору, как сбросил ты с раската воеводу астраханского, сторож часовой в тое время в ужасти бежал за город, и нынче время знать будем лишь по часам солнечным, кои на другой башне…
– И то добро!
У собора спорили стрельцы с казаками, по жребию уводя боярынь и боярышень из кремля. Уходившие кричали хвастливо:
– Седни мы разговеемся!
Есаулы с атаманом продолжали пирушку на крыльце. В часовне жидко зазвонили ко всенощной, молельщики собрались кругом часовни, но внутрь идти не смели, Разин заметил, сказал:
– Эй, есаулы, тащи бочонки в сторону крыльца, – пустим скотов на траву.
Бочонки с крыльца часовни убрали, молельщики наполнили часовню. Пришел поп и начал службу… Послышался топот лошади; в кремль через Пречистенские ворота въехал на белой хромой лошади запыленный человек в синем жупане.
– Кто-то наш поспешает к пирушке?
– Кто такой?
– Лазунка, батько, с Москвы, то-то порасскажет.
– Ну, други, радость мне! Откройте собор, тащите хмельное к алтарю – там буду пить, а попов оттуда гоните.
Лазунка слез с лошади, подошел к атаману.
– Здорово-ко, батько Степан!
– Здорово, дружок! Дай поцолую.
– Избился я весь в дороге! Грязи на мне в толщу – ну и путина, черт ее…
– Ах ты, сокол мой! Каков есть – ладно.
Разин обнял Лазунку, они расцеловались.
– Куда ба мне коня сбыть? Хорош конь попал, да, вишь, и тот с ног сбился – путь непереносной.
– Стрельцы, приберите коня, напойте и подкормите!
– Справим, батько.
Коня увели. Бочонки с водкой, медом и брагой перетаскали в собор. Разин с Лазункой под руку пошли вслед утащенному хмельному. Обернулся к стрельцам атаман, крикнул:
– К собору, где буду пить, караул чтоб стал! Кому надо молиться, тот молись в часовне; а городским у Вознесенских ворот молитва: у Сдвиженья да в Спасском, а то в кремле, кой хочет, бьет поклоны богослову. В соборе буду пить с Лазункой. Да вот, младшего Прозоровского снимите со стены, дайте матери – в память того, что любой мой есаул из царского пекла жив оборотил… Со старшим завтра порешу!
– Чуем, атаман! Караул наладим и с мальчонкой дело исполним.
– Да еще: берегите дом князя Семена Львова, он не стоял на нас с воеводой и не лихой люду был.
– Князя Семена не обидим!
2
В куполе собора в узкие окна сквозь синий сумрак крадется лунный серебристо-серый свет. Он обрывался, не достигая противоположных окошек, обойденных луной в тусклых нишах.
Внизу собора, у дверей, закинутых железным поперечным заметом, поет негромкий, приятный голос, и голос тот слышнее вверху, чем внизу, среди позолоты, церковных подвесов, паникадил, подсвечников и люстр. Дальше от дверей входных, пред царскими вратами в пятнах золотой резьбы, за столом, крытым парчовым антиминсом [342] с крестами, атаман черпал из яндовых ковшом мед, иногда водку. По бороде атамана текло, он время от времени проводил рукавом кафтана, стирал хмельную влагу и снова остервенело пил, не закусывая, хотя на столе кушаний было много. Церковные свечи, перевитые тонкими полосками золота, толстые, были косо вдавлены в медные и серебряные подсвечники. Светотени колебались по темным, враждебно глядящим образам. От далеких алтарю входных дверей все так же звучал голос. Там, за простым, некрытым столом, сидел Лазунка, гадал в карты; раскинув их, вглядывался, покачивая черной курчавой головой. Собирал спешно карты в колоду, тасовал и снова раскидывал карты. От его движений шибался на стороны робкий огонь тонких восковых свечек, прилепленных к голомени кривой татарской сабли, лежавшей на столе в виде большого полумесяца.
342
Антиминс – покрышка престола в церквах.
Атаман бросил на стол ковш, не допив. Хмельное брызнуло. Разин тяжело, но не шатко поднялся. Деревянные, большим полукругом, ступени возвышения к алтарю затрещали от шагов; однозвучно отражая стук подков на сапогах, зазвенели плиты под тяжелой пятой.
Лазунка поднял голову, оглянулся на атамана и перестал петь.
– Что ж ты смолк, Лазунка, играй ту песню.
– Сам я, батько, украл песню, да, вишь, худо…
– Играй!
Лазунка запел!
Ты пойдем-ка со мной, дочь жилецкая,Кинь отцову нову горенку,Промени на житье беспечальное.С вольной волей, девка, мы спознаемся,В сине море разгуляемся…И на Волгу-реку в кораблях придем,На Царев ночевать со стругов уйдем…На Царевом-то нет цветов вовек,Проросла лишь травинка невысоконька…То ли горе нам?А на Волге-реке острова-цветы,Паруса белеют, ладьи бегут,Угребают, поют лодки с челнами…Коль захочешь цветов, чернобровая,Я из паруса в шатре размечу цветы,Все венисы, перлы-жемчуги,Златоглав парчу-узорочье.Со лесов, с курганов, с берегов рекиТы услышишь соколиный свист,Эх, не ветер с бурей тешатся —Молодецкий зык по воде идет!– Хорошо, Лазунка! Оно можно бахвалить в игре… можно… Ты гадал о чем?
– Гадаю, батько!
– У кого ворожбе той обучился?
– У молдавки, атаман! У старой экой чертовки… Сидела в Москве на площади, христарадничала, а был я хмелен – кинул полтину, она руку целовать, я не дал, и говорит: «Боярин! Хошь, обучу гадать?» – «Учи». Она мне раскинула карты раз, два – я и обучился. Карты дала, велела берегчи – не расстаюся с ними…
– Чего нагадал?
– Эх, батько, все неладное: заупрямятся карты – тогда лучше не гадать…
– Что ж худое тебе?
– Будто смерть мне… ей-бо! Я их мешал, путал, а все смерть! Я же ушел с Москвы без смерти, сказывал тебе лишь, что убил я Шпыня, лазутчика, да, кажись, не до смерти зашиб.
– Шпынь попадись мне – повешу!
– А думаю я, батько, Шпыня в Москву слал Васька Ус.
– Ну, полно, Лазунка! Какая ему корысть?
– Васька Ус тум – «у тумы бисовы думы», – черт его поймет!.. Вороватый есаул.
– Эх, Лазунка, думаю я про него худое, да брат он мне названой и за княжну-персиянку зол… Только не он Шпыня наладил к боярам, сам Шпынь вор! Эх, тяжко такое дело! Сам ли ты видал на Москве болвана, коего проклинали попы?