– Лайза, моя Лайза.

Но какая-то часть в ней все еще продолжала бороться с ним. Привычка. Еще не стершаяся память о его жестокости. Мягко, но решительно Лайза отстранилась, глядя вверх, в его голубые глаза. Время пощадило его, но на красивом лице все-таки присутствовала печать печали. Он тоже страдал.

– Я хотела позвонить тебе, когда Джо Энн… – Лайза развела руками, не в силах продолжать. Надо было сказать так много. Но начать было не с чего.

– Я знаю. Я знаю.

– Я так ненавидела ее. Теперь это кажется совершенно бессмысленным.

– И меня ты тоже так и не простила.

– Нет, так и не простила. А теперь я и не знаю, было ли что прощать.

– А сын, который мог у нас быть?

Лайза улыбнулась ему. Кажется, момент подходящий.

Скотт ушел, но он присутствовал здесь. Слишком долго она отрицала его существование. Это и погнало его прочь. Возможно, ее признание вернет его назад.

– У нас есть сын, Бобби.

Она увидела недоверие в столь знакомых ей глазах.

– Мой сын Скотт – это и твой сын тоже. Я не хотела, чтобы ты узнал об этом. Никогда. Даже Скотт этого не знает.

– Но ты же говорила, что ты… Вернон Блэсс… Ты хочешь сказать, что тогда, в больнице, когда родилась Кристи…

– Да. Да. Конечно, этот ребенок был твоим. Я не смогла убить его. Боже, а ведь хотела. Убить его, потому что не могла убить тебя. Но я не хотела доставить тебе удовольствие знать, что я родила тебе ребенка. Сына.

Бобби протянул руку и прикоснулся к ней, чтобы пригасить пламя горечи, которым дохнули на него ее слова.

– О, Лайза. Прости меня. Я ведь ничего не знал.

– Что ты чувствуешь сейчас? Бобби посмотрел на нее, на прекрасную, глубоко оскорбленную женщину, которая так его любила, и точно понял, что он сейчас чувствует.

– Я люблю тебя, Лайза, – просто сказал он.

– Тогда поцелуй меня, – сказала она. И улыбнулась.

Губы их сначала были сухими, в них ощущались напряжение и нервозность, как у неопытных влюбленных. Она в страхе замешкалась, опасаясь, что момент будет упущен, прежде чем сможет распуститься цветок страсти. Но желание, которое так долго находилось в спячке, которому так долго отказывали в праве на существование, росло по своим собственным законам. Без всяких усилий оно накатилось и обрушилось на них, сметая все на своем пути, отбрасывая сознание и хороня под собой осторожность. Бок о бок с ней в этом неистовом заговоре душ бежала волна нежности. Бобби и Лайза слились, сердца их бились одно рядом с другим, сильные руки сцементировали их решимость. Долго-долго они наслаждались совсем не забывшимся ощущением друг друга, соединившись так, что никто и ничто не смогло бы разделить их. Лайза почувствовала его твердость и прониклась к нему из-за этого еще большей нежностью. Это принесло ей радость, как уже не раз было в прошлом, много лет назад. Теперь им. уже не нужны были слова, они попали в страну, где обитали чувства. Не нужно было думать, не нужно было ничего объяснять. Им нужно было только чувствовать и ощущать ответное чувство. Они опять стали возлюбленными.

Из-за сильного шума в переполненном аэропорту Скотту пришлось кричать в телефонную трубку. Прижатая рядом к стене кабины, Кристи пыталась понять, как идет разговор, и внимательно следила за его лицом.

– Это я, Скотт. Ты меня слышишь? Здесь ужасно шумно. – Он зажал другое ухо ладонью в напрасной попытке оградить себя от звуковых помех.

Кристи могла представить, каким был ответ. Для кого-нибудь, вроде Лайзы Блэсс, как, впрочем, и для любого другого, самой вероятной реакцией был бы гнев. Гнев на то, что ее бросили. Гнев из-за того, что ей пришлось волноваться. Гнев на то, что она показала свою несостоятельность как мать.

– Мама, у меня все прекрасно. Я звоню, чтобы сказать, что возвращаюсь домой.

– Все это мы обсудим, когда я доберусь до дома, мама. Сейчас это невозможно. Я почти не слышу, что ты говоришь.

Кристи ободряюще сжала его руку. Уж ей-то было известно, какими бывают властные родители. Быть детьми совсем нелегко.

– Что? Что? О Господи!

Кристи увидела, как Скотт напрягся, как кровь отхлынула от его лица, как щупальцы ужаса поползли по его телу.

– Что такое, Скотт? Что случилось?

Скотт накрыл ладонью трубку. Когда он заговорил, голос его дрожал.

– Они собираются пожениться, Кристи. Господи всемогущий, они собираются пожениться.

– Кто? Что ты хочешь сказать?

– Моя мама и твой старик.

– О нет. Нет. Им же нельзя этого делать. И посреди переполненного аэропорта брат и сестра в страхе уставились друг на друга, размышляя об этом невозможном союзе.

Кристи и Скотт сидели рядышком на песке и уныло смотрели на бархатисто-гладкое море. Так иногда бывало в Норт-Энде. Волны исчезали, вода приобретала аквамариновую голубизну карибских просторов – это было кошмаром для любителей серфинга и мечтой купальщиков.

Скотт зачерпнул горсть песка и медленно высыпал его сквозь пальцы. Это было символично – песчинки таяли в руке.

– Если Уилли Бой говорил правду, мы не можем позволить им пожениться. Все очень просто. У них появятся еще дети, такие же, как я, – неудачливые, неполноценные. Одному Богу известно, что из этого выйдет. Мы просто не можем допустить этого.

– Но, Скотти, мы же не знаем наверняка. Старый пьяница мог и наврать. Или не правильно понять. А может, муж твоей бабушки, этот Том Старр, был психом. Может, он просто ревновал. Ты же знаешь, как они много пили. Ты сам говорил, что Уилли пребывает «под мухой» от рассвета и до заката.