— Работай, радость моя, пусть рука твоя не знает усталости, вкрадчиво промурлыкала Мархамат.

— В таком случае иди в спальню и не мешай мне!

Но Мархамат, пропустив мимо ушей его слова, взяла стул и, усевшись рядом с мужем, прижалась к нему. Гюнашли повернулся, смерив ее из-под очков долгим спокойным взглядом:

— Почему не спишь?

— Не спится, дорогой… Я так люблю смотреть, как ты работаешь, казалось бы, глаз не отрывала… — И, склонившись над бумагами, она с притворным интересом стала разглядывать формулы. — Над чем ты трудишься?

— Тебя это интересует? — насмешливо спросил Гюнашли.

— Конечно! Должна же я знать, чем занят самый дорогой на свете человек, каким новым открытием порадует меня…

Гюнашли ничего не ответил, задумчиво разглядывая лицо жены. Опять она разбередила его старые раны. В молодости он так старался пробудить в ней хоть малейший интерес к своей работе! Как часто, усталый, измученный поисками и неудачами, шел домой, мечтая рассказать жене о трудностях и сомнениях, найти поддержку, посоветоваться. Но Мархамат никогда не понимала и не хотела понимать, чем живет ее муж. Научная работа — главная часть его жизни — не существовала для Мархамат. Почему же теперь она заинтересовалась? Может, возраст сказывается? Говорят, человек к старости становится отзывчивее. Гюнашли внимательно смотрел на жену, пытаясь найти в ее глазах искорку сочувствия и интереса. Нет, глаза были пусты и равнодушны. «Ей что-то нужно от меня», — с тоской подумал он, тяжело вздохнув.

— Ты хочешь что-то сказать мне, Мархи? Говори…

Мархамат оживилась и повеселела.

— Раз ты так добр, отложи на десять минут перо.

Гюнашли нехотя исполнил ее просьбу и, скрестив руки на груди, грустно и выжидающе поглядел не нее. Придвинувшись еще теснее, Мархамат торопливо заговорила:

— Прости меня, Соху, что отнимаю у тебя время…

— Говори же, я слушаю!

— Хочу посоветоваться…

— Прошу!

— Все об Алагёз… Помнишь ли ты, что через три дня ей исполнится двадцать лет?

— Конечно, помню!

— Мне хочется отпраздновать этот день.

— А разве мы каждый год не празднуем? — удивился Сохраб.

— Да, да, конечно! Но в этом году круглая дата. Двадцать лет — дело не шуточное. Пусть все будет торжественно, пышно. Много гостей…

— Пожалуйста, я не возражаю.

Обычно Мархамат, добившись от мужа согласия на свою просьбу, целовала его, обнимала и, сияющая, счастливая, тут же удалялась в спальню. Но на этот раз Мархамат не думала уходить, точно прилипла к стулу. Брови сошлись на переносице, собравшись в черный мохнатый узел. Гюнашли понял: первая просьба была лишь присказкой. Да она никогда бы и не стала советоваться по столь пустяковому делу. «Какой червь точит ее мозг?» — подумал Гюнашли, терпеливо пережидая паузу, и уже не сомневался, что за многозначительной паузой кроется какая-то каверза.

— Сохраб, родной, у меня к тебе важное дело. Очень важное! Ты должен дать слово, что не будешь волноваться…

— Какое еще дело, Мархи, разве разговор не окончен? — сердито спросил Сохраб, давая понять, что у него нет никакого желания продолжать беседу.

— Нетерпеливый! Рта не даешь раскрыть, — грустно усмехнулась Мархамат.

— При чем тут терпение! — вспылил Гюнашли. — Тянешь резину, а я занят!

— Не сердись, радость моя! Пусть все дела идут к черту, лишь бы ты был жив и здоров. Что моя жизнь без тебя, мой светлый? Ради аллаха, не сердись. Ну хочешь, я уйду?..

Она поднялась, но, опершись руками о стол, постояла минуту и снова уселась.

— Видишь, хочу уйти, а сердце не пускает, — пошутила она. — Сидит в моем сердце заноза, вынь ее — уйду.

Гюнашли с трудом сдерживал раздражение, дыхание стало частым и прерывистым.

— Да не тяни, выкладывай начистоту и отправляйся спать. Дай мне спокойно поработать.

Но Мархамат продолжала тянуть:

— Собственно, ничего важного… Я хотела спросить, кого приглашать на день рождения…

— Приглашай кого хочешь, у меня нет времени заниматься такими пустяками! — отмахнулся Гюнашли и, уложив в стопку лежавшие перед ним бумаги, взял в руки перо.

— А если кто из приглашенных придется тебе не по душе? Зачем портить настроение в такой торжественный день?

Гюнашли не ответил, взгляд его застыл на недописанной строке, и Мархамат поняла, что надо как можно скорее высказать главное, иначе муж погрузится в работу, и тогда все ухищрения пропадут даром.

— Понимаешь, — начала она и запнулась, — мне бы хотелось пригласить твоих товарищей по работе, ну, конечно, с женами…

— Кого, например?

— Например?… — Мархамат задумалась. — Директора института, секретаря парткома… и…

— Кого еще? — насупился Гюнашли.

Как произнести имя Бадирбейли и его супруги? Мархамат потупилась, поперхнувшись. Зная о вражбе Сохраба и Башира, она понимала, что надо соблюдать осторожность. А Мархамат так хотелось, чтобы они присутствовали на именинах. Она считала жену Бадирбейли первой и главной своей соперницей в городе, надо унизить ее, продемонстрировав свое благополучие.

— Кого скажешь, того и пригласим, хоть весь институт, — притворяясь покорной, сказала она.

— Что, ты свадьбу играть собираешься, что ли? — горько усмехнулся Гюнашли. — К чему такая шумиха? Где мы разместим столько народу?