Села тогда

жена и скорбно

о горе своем

рассказывать стала.

«Вскормили меня

в княжьих хоромах —

всем на радость —

по воле людей.

Владела я счастьем

и отчей землей

всего лишь пять лет,

пока жив был отец мой.

Последнее слово

конунг промолвил,

пред смертью своей

так повелел он:

надеть мне уборы

из красного золота

и замуж идти мне

за сына Гримхильд;[572]

сказал, что другой

на свете не будет

девы, мне равной,

коль не умру я».

«Безумна ты, Оддрун,

твой разум затмился, —

зачем ты, озлобясь,

меня осуждаешь?

А я от тебя

оторваться не в силах,

как будто отцы наши

братьями были!»

«Я помню слова,

что ты молвила вечером,

Гуннару я

напиток готовила:

деве другой

не довелось бы

так поступить,

как я поступила.

. . . .

. . . .

Брюнхильд он шлем

взять повелел,

сказал, что валькирией

быть суждено ей.

Брюнхильд в покоях

ткала покровы,

дружина и земли

ее окружали;

земля и небо

покоились мирно

в час, когда Сигурд

чертог увидел.

Вальским клинком

воин ударил,

Брюнхильд палаты

были разрушены;

следом затем

все она сведала,

как ей чинили

обманные козни.[573]

За это она

отомстила жестоко,

все испытали мы

беды великие:

в мире повсюду

молва разнесется,

как Брюнхильд себя

убила на Сигурде!

Гуннар был дорог

мне, как Брюнхильд

должен был конунг

стать дорогим.

Много колец

красного золота

и выкуп большой

брату предложен был;

а мне предложил он

пятнадцать дворов

и Грани поклажу,[574]

когда б пожелала я.

Но Атли сказал,

что от Гьюки сынов

взять никогда

не захочет он вена.

А мы побороть

любовь не могли,

и я к плечу

князя прильнула.

Многие родичи

речи вели

о том, что вместе

видели нас;

И Атли молвил,

что мне не пристали

греховный поступок

И дело позорное.

Но отрекаться

нельзя от любви,

где править людьми

она начинает!

Атли своих

послал соглядатаев

тайно за мною

в темную чащу, —

пришли, – хоть туда

идти бы не след им, —

когда наш покров

постлать мы хотели.

Красные им

посулили мы кольца,[575]

чтоб скрыли они

от Атли, что видели,

но поспешили

посланцы Атли

в дом возвратиться

и все рассказать.

Но Гудрун от них

ничего не узнала,

а ей бы вдвойне

пристало то ведать.

Цокот раздался

копыт золотых,

прибыли к нам

наследники Гьюки, —

вырвали сердце

из ребер у Хёгни,

в ров змеиный

Гуннара ввергли.

Случилось тогда

быть мне у Гейрмунда,

там я питье

принялась готовить,

а Гуннар играть

на арфе начал, —

подумал он, видно,

конунг великий,

что помощь ему

оказать поспешу я.

Ко мне донеслись

с острова Хлесей[576]

струн голоса,

горестно певшие;

служанкам велела

в дорогу собраться,

князя от смерти

хотела спасти я!

Ладья поплыла

через пролив,

пока не достигла

Атли палат.

Но тут приползла

коварная мать[577]

конунга Атли, —

истлеть бы проклятой! —

Гуннару в сердце

жало вонзила,

и конуга я

спасти не могла.

Нередко дивлюсь,

как ныне могу я,

женщина, в горести

жить и томиться,

если властитель,

мечи вручавший,

в битвах могучий,

как жизнь, мне был дорог!