И я провалилась в сон, едва моя голова коснулась подстилки.

Среди ночи я проснулась. Лампа еще горела, но огонек загораживала от меня спина Лальмиона. В шатре заметно потеплело. На провисших, покрытых изморозью полотнищах кое-где виднелись пятна сырости, мне на лицо упала капля. Однако не она разбудила меня — я поняла это, когда снова услышала сдавленный тихий стон.

Алассарэ?..

Нет, он спокойно спит между Ниэллином и Арквенэн, да и остальные не шелохнутся. Тогда кто?

Неслышно, чтобы никого не потревожить, я села и, дотянувшись, коснулась плеча Лальмиона. Вздрогнув, он обернулся, резко поджал под себя босые ступни, пытаясь спрятать их…

Но было поздно. Я увидела, и от ужаса живот у меня скрутило, а в горле встал ком.

Ноги Лальмиона были страшно обморожены. Покрытые багровыми пузырями стопы вздулись, как подушки, на правой кожа лопнула, и из язвы текла кровянистая жижа. Посиневшие, распухшие пальцы торчали жуткими обрубками.

Вот почему он шёл так плохо!

Как это случилось? Наверное, он промочил ноги на битом льду, а потом еще долго стоял на коленях рядом с Алассарэ. И никому не сказал! Он истощен, а значит, уязвимее прочих. И лечить сам себя он не сможет!

— Лальмион… — с трудом выдавила я. — Дай помогу… Давай разбудим Ниэллина!

— Не смей.

Он произнес это шепотом, но так твердо, что я и впрямь не посмела растолкать Ниэллина. Растерянная и напуганная, я таращилась на него... а он был бесстрастен, будто это не его ноги превратились в сплошную мокнущую рану!

— Я скажу Ниэллину сам, утром, — не повышая голоса, продолжал целитель. — Сейчас ему надо набраться сил. У него будет трудный день.

Да! Лальмиону нельзя больше в ущерб себе врачевать Алассарэ. Значит, Ниэллин сам будет заниматься обоими больными. Чем это обернется для него? Таким же истощением и болезнью?

Мысли мои заметались. Как мы пойдем дальше? Лальмион не сможет идти быстро. Он вообще не сможет идти! Нам придется тащить сразу двоих. Мы будем плестись так медленно, что никогда не догоним наш народ. Дойдем ли мы вообще до берега, хоть когда-нибудь?!

Я глубоко вздохнула, пытаясь побороть давящий страх. Не о том я думаю! Сейчас надо как-то помочь Лальмиону. Ему наверняка очень больно, надо хотя бы облегчить боль! Осталась ли у нас мазь?

Мазь осталась, и Лальмион не стал противиться моей заботе. Дрожащими руками я смазывала ему ноги, а на глаза мне набегали жгучие слезы. Все бесполезно! Пальцы омертвели, их придется отсечь, и еще неизвестно, осталась ли живая плоть в стопах. Как Лальмион переживет это? А Ниэллин?

— Не горюй, девочка моя, — тихо прошептал целитель. — Все будет хорошо.

Я помотала головой. Что теперь может быть хорошего?

А Лальмион продолжал безмятежно, и исхудавшее лицо его словно осветилось изнутри:

— Знаешь, как красивы леса моей родины? Березы в молодой листве, словно в кружеве. Дубы выше башен Тириона. Ивы смотрятся в воды реки, словно пышноволосые девы в зеркало. А светлячки на полянах — словно сошедшие с неба звезды… Ты увидишь это, обещаю!

Он мне сказку рассказывает, как маленькой девочке, чтобы развлечь и успокоить! Но я уже не дитя, а его беду не заговоришь ласковыми словами!

— Давай все-таки разбудим Ниэллина! — попросила я жалобно.

Лальмион приложил палец к губам:

— Тш-ш. Не надо, пусть поспит. Мне уже легче. Ложись и ты. Утро вечера мудренее.

Он погладил меня по голове, и на меня навалилась неодолимая сонливость. Я едва доползала до своего места… и тут же оказалась в кружевной березовой роще на берегу медленной реки. Между берез высились могучие дубы, ивы омывали ветви в прозрачной воде, и каждое дерево было усыпано сонмами серебристо мерцающих звёзд.

Утром меня разбудил шорох, хруст снега и летевшие на лицо холодные брызги: кто-то ходил снаружи, отряхивая шатер.

Внутри было темно и тихо. Приподнявшись, я осмотрелась. Рядом со мной не хватало Тиндала, остальные еще спали. В темноте я кое-как разглядела Лальмиона, который неподвижно лежал с краю, с головой завернувшись в одеяло.

Тут же я вспомнила все, что было ночью, и на душу мне легла ледяная глыба.

Пусть он поспит подольше, хоть немного отсрочит свои мучения! И надо сказать о несчастье Ниэллину. Но как не хочется будить его ради такой вести!