Я крепко сжала щипцы.

Жуткая работа была кропотливой, словно тонкое рукоделие. Я старалась так и думать о ней. Когда-то в прошлой жизни, дома, я для забавы сшила пестрое покрывало из обрезков цветных тканей. И теперь старалась забыть, что красно-белые лоскутья, которые я щипцами соединяю вместе, а Лальмион сшивает — это живая, истерзанная плоть. Пусть это будут просто куски плотного полотна. Я старалась забыть о боли, которую мы причиняем Алассарэ и о том, что Ниэллин разделяет ее. Пусть бы Алассарэ ничего не чувствовал в своем полумертвом забытьи!

А вдруг Ниэллин не удержал его душу и она уже на пути в чертоги Мандоса? Вдруг душа Ниэллина отлетит следом?!

Нет! Ниэллин справится. Не может быть, чтобы их с отцом старания пропали зря!

Лальмион споро работал иглой, пальцы его так и мелькали. Однако, казалось, прошли часы, прежде чем он завязал последний узелок и кивнул мне: «Все».

За все время, пока мы мучили Алассарэ, Ниэллин не шелохнулся и, похоже, сам пребывал в бесчувствии. Когда Лальмион осторожно приподнял голову раненого и отвел руки Ниэллина, тот мешком завалился на бок. В ужасе я склонилась над ним — но лицо его было спокойным, а дыхание медленным и глубоким.

— Молодец, мальчик. Удержал, — Лальмион ласково провел рукой по волосам сына. — Ничего. Пусть поспит.

Пальцы целителя дрожали — и я поняла, что сам он устал до крайности, до полного изнеможения. Чтобы поддержать жизнь в израненном теле Алассарэ, потребовались все его силы.

Тяжело переведя дух, Лальмион спросил:

— Где все?

— Ушли. С нами еще Тиндал и Айканаро, — сказала я.

Против воли голос мой дрогнул — страшно было вспомнить, что мы остались в ледяной пустыне одни!

Однако Лальмион кивнул спокойно, как будто известие вовсе не тронуло его. Он велел нам с Арквенэн постелить несколько шкур одну на другую и согреть над лампой все плащи и одеяла, какие найдем. Потом крикнул Тиндалу, чтобы тот нес воду.

Вдвоем они стащили с Алассарэ остатки одежды, омыли его от крови, уложили на приготовленную постель. Каким жалким было его тощее, исцарапанное, изуродованное грубыми швами тело! Зато я убедилась, что он еще дышит. Только бы не задохнулся под грудой покровов, которую мы навалили на него!

— Иначе замерзнет, — пояснил Лальмион и приказал: — Лампу не гасите. Если что, будите сразу.

Он вытянулся на дне шатра и мигом уснул. Айканаро один топтался у входа снаружи и наконец, потеряв терпение, заглянул в шатер:

— Как он?

Тиндал пожал плечами.

Айканаро оглядел спящих, лицо у него вытянулось.

— Понятно. Лекари тоже не ходоки, — озабоченно сказал он. — Ладно, главное — Алассарэ жив. Будем ждать. Очнутся же они когда-нибудь.

Мы подвинулись, чтобы дать ему место. Он пролез между нами, уселся, протянул к лампе замерзшие руки. Но бездействие в тесноте шатра тяготило его: он хмурился, вздыхал и то и дело менял положение, как будто не мог удобно устроить ноги. Вскоре он, переглянувшись с Тиндалом, сказал:

— Так сидеть без толку. Мы пойдем, по окрестностям пробежимся. Посмотрим, что впереди за дорога.

— Только медведю не попадитесь! — встревожилась я.

— Мы осторожно, — заверил Тиндал.

Оба торопливо вылезли из шатра.

Некоторое время мы с Арквенэн сидели молча, прислушиваясь к дыханию спящих. Потом Арквенэн, всхлипнув, сказала:

— В-вот негодяй. Приставал… Смешил… Злил, аж побить хотелось! А теперь лежит полумертвый — жалей его. Меня бы пожалел! Я… я же умру, если он…

Не договорив, она разрыдалась.

— Арквенэн, ты что? — растерялась я. — Что за глупости… Он же не нарочно. Конечно, он выживет. Не сомневайся!

— А в-вдруг нет? Я не смогу… б-без него…

Кто бы мог подумать, что бесконечные нападки Алассарэ пробудят в Арквенэн нежные чувства! Но чем же утешить ее?

Обняв подругу, я вполголоса запела колыбельную. Когда-то ее пела матушка, утешая нас с Тиндалом после ссор, разбитых коленок или неудач в учении. Какими смешными видятся отсюда давние детские горести!

Но песенка, как в детстве, ласкала слух, утешала и успокаивала. Арквенэн притихла, задремала у меня на плече. Я сама начала клевать носом… И вдруг услышала хриплый, прерывистый, какой-то клацающий стон.

Мигом проснувшись, мы с Арквенэн бросились к Алассарэ.

Его трясло так, что зубы стучали и одеяла над ним ходила ходуном. Он не очнулся, но явно страдал от боли: лицо его было мучительно искажено, из зажмуренных глаз текли слезы.

— Надо Лальмиона будить! — вскрикнула Арквенэн.