— Ну, как сказать…

Зараженный идеей брата, я постепенно начал успокаиваться. И что это я, в самом деле? Обычно спокойный и сдержанный, а тут вдруг расклеился, как девчонка. Хорошо хоть не перед посторонним…

— Зная его характер… — Я хмыкнул. — Да и после того совместного похода мне не очень хочется снова воевать с ним на одной стороне.[4]

— Это же было очень давно. — Удивился Брянск. — Может, он уже изменился?

— Очень вряд ли. Да и все равно, Борь, осадок. Осадок остался.

— Послушай, Курь. Возьми себя в руки и начни действовать. Никто не поможет государству в сложившейся ситуации так, как ты. Подумай над моим предложением и, если примешь, начни с Москвы, он поможет. Когда-то же он должен обратить внимание на то, что происходит под самым носом! Это же может быть опасно даже для него самого, в конце концов!

— Хочешь, чтобы он ещё и вылечил меня? — Я усмехнулся, вспоминая предыдущую попытку брата.

— Не без этого. Я знаю, о чём ты думаешь, но, пойми, в тот раз это был единственный способ убрать тебя с передовой.[5]

— Вот только потом я пару десятков лет расхлёбывал то, в чем обвинял меня Москва. А всё благодаря тебе. — Я посмотрел на Брянска с вызовом. — Не стыдно?

— Если это помогло тебе, то нет. Курь, серьёзно. В нашем деле поправимо всё. Всё, кроме смерти.

И в этом я не мог с ним не согласиться.

На самом деле идея брата показалась мне весьма неплохой, но в тех реалиях чересчур сложной. Я и представить себе не мог, как это: взять и собрать в Диком поле олицетворений, которых даже и не понятно, где искать. Пусть даже и с помощью Москвы. Да они же могут быть где угодно и, как в пределах своей земли, так и вне её! И что, мне нужно прочесать бескрайние просторы степей, да ещё и, возможно, наткнуться где-то на крымцев? Это было поистине безрассудно.

Да и Брянск тоже хорош: за то, что поддержал и предложил хоть какой-то выход, ему, конечно, спасибо, но ведь мог бы и войсками помочь! Ну, или хотя бы деньгами. Ан-нет, уехал обратно к себе, на север, в леса, отговариваясь тем, что и там у него дел невпроворот. Знаю я его дела — Смоленск сейчас как раз снова в составе царства, и он всяко попытается этим воспользоваться.

Несмотря на все сомнения, я понимал, что в одиночку мне, скорее всего с Крымом не справиться. Тем более, пока я находился в состоянии, довольно далёком от привычного. Но часть меня очень долго не могла принять идею брата, и даже спустя значительное время после разговора и высказанного им предложения я всё ещё цеплялся за идею личного противостояния и не желал принимать ни от кого помощь.

Но одно нападение изменило всё.[6]

Это снова был он: тот, о ком я думал каждый день в течение последнего века, тот, кто наводил страх и ужас на обширную территорию пустой, но от природы богатой земли от Перекопа до самой Оки. В этом набеге, как и всегда, Бахчисарай применил свою излюбленную тактику: он пробрался вглубь нашей территории, стараясь ничем не выдать своего присутствия, а затем обнаружил себя и грабил все поселения до самой границы, захватывая множество ценностей и уводя в плен тысячи людей. Такой вид грабежа оправдывал себя уже несколько десятилетий и, как бы я ни пытался противостоять ему, все мои попытки были тщетны. Я то не мог, то не успевал обнаружить татар: они пробирались вглубь государства не по рекам, главным дорогам того времени для русских людей, а по самым сухим местам — тем, откуда реки только-только берут свои начала. Он не любил воду ни в одном из её проявлений, но, тем не менее, жил, окружённый ею с трёх сторон. Мы же, наоборот, селились в основном вдоль них: водные артерии ещё издревле служили для нас не только источником жизни, но и путями.

Взращённый в степях и приученный к верховой езде с раннего детства, Бахчисарай без труда пересекал огромные степные просторы, а затем, петляя, обходил наши городки и гарнизоны, легко достигая нужных ему мест.

Я ждал его. Я чувствовал, что он придёт.

Он нападал каждый год, иногда несколько раз, но были месяцы, когда он появлялся почти всегда: обычно это был конец лета или начало осени — то самое время, когда люди, закончив сбор урожая отдыхали и делали запасы на долгую зиму.

И в этот раз, поняв, что не ошибся, я решил встретить его войско своим на одном из открытых и ровных, как стол, участков местности вблизи дома: я знал, что я успею поймать его ещё до того, как Бахчисарай успеет много награбить, и потому сражение обещало быть довольно тяжёлым. Только потом я понял, что и место, выбранное мной, было не в мою пользу: зная неприязнь Крыма к воде, надо было заманивать его к рекам или в болотистые низины, но, доверившись своей гордости, я принял бой, заранее зная, что потери будут огромны.

Я не надеялся победить. Я точно знал: эта встреча не будет последней. Мне хотелось хотя бы немного ослабить его и показать, что я ещё чего-то да стою. И, конечно, отогнать его от моих границ на время, хотя бы немного большее, чем обычно.

Всё изменилось, когда уже в самом бою, в этой кровавой мясорубке мёртвых и живых тел, я заметил его самого. В этот раз он не сражался, а, скорее командовал другими. В прочем, это и не было удивительно — возможно, он берёг силы для дальнейших битв, а может, и конкретно для меня. Забыв обо всём, я бездумно бросился к нему, желая использовать момент и застать врасплох.