Властный и гордый, он царил в кружке своих поклонников, немного более сумасшедших, нежели он сам, и играл роль непризнанного «великого» человека.

Г-жа де Сад продолжала хлопотать об освобождении своего мужа, но относилась к нему с недоверием. Быть может, в глубине души она сознавала, что лучше было бы не иметь успеха.

Она начала понимать, наконец, действительный характер своего мужа. У нее, кстати сказать, было достаточно времени для этого.

Месяц спустя, 16 сентября, в Шарантон прибыла комиссия под председательством президента парламента Луи де Пелетье де Розамбо, который потребовал список заключенных и документы.

Протоколы о заключенных составлены были в алфавитном порядке. Вот протокол о де Саде.

«Маркиз де Сад, сорока восьми лет, прибыл 4 июля по приказу короля, подписанному накануне. Препровожден в упомянутый день из Бастилии за дурное поведение. Семейство платит за его содержание».

Это посещение Шарантона, как и других мест заключения почти одновременно, имело целью убедиться в произвольных арестах, которые общественное мнение приписывало старому режиму.

13 марта 1790 года, после горячих прений, Конституционное собрание утвердило проект декрета о приказах об арестах, представленный г. де Кастеляном, первый пункт которого гласит:

«В течение шести недель после опубликования настоящего декрета все лица, заключенные в замках, домах милосердия, тюрьмах, полицейских частях и других местах заключения по приказам об аресте или по распоряжению исполнительной власти, если они законно не присуждены к взятию под стражу или же на них не было подано жалобы по обвинению в преступлении, влекущем за собой телесное наказание, а также заключенные по причине сумасшествия, — будут отпущены на свободу».

Де Сад получил 17 марта известие об этом декрете, открывавшем ему двери его тюрьмы, а на другой день его сыновья, которых он не видел с 1773 года, явились в Шарантон сказать ему, что освобождение близко.

Они не сообщили об этом посещении своей матери, но президентша Монтрель побудила их к нему; она, впрочем, сильно беспокоилась о последствиях этой меры для своего зятя. «Я желаю ему, — сказала она, — быть счастливым; но я сомневаюсь, что он сумеет быть счастливым».

Каково бы ни было мнение о душевных качествах маркиза, все же можно предположить, что он не без волнения встретился со своими сыновьями.

Он пригласил их обедать и в течение двух часов гулял с ними в саду Шарантона.

23 марта они снова были у него и принесли ему декрет Конституционного собрания.

Шесть дней спустя, 29 марта, он был освобожден.

Одно из первых его посещений было в монастырь Св. Ора. Жена отказалась принять его.

Она навсегда излечилась наконец от страсти к этому негодяю, который так долго третировал ее и мучил.

Она хотела жить вдали от него и забыть его.

Презрение убило любовь.

Эта душа, наконец умиротворенная, освобожденная от своих иллюзий и слабостей, нашла убежище у Бога.

Решением суда в Шателэ 9 июля 1790 года было установлено между супругами «разделение стола и ложа».

Каждый отныне пошел своей дорогой.

Маркиз взял себе в любовницы президентшу де Флерье.

Г-жа де Сад, светская монахиня, все более и более отдавалась делам милосердия.

Она искупала грехи мужа, у которого их было много Свои последние годы она прожила в замке д'Эшофур и умерла там 7 июля 1810 года.

Как средство исправить характер и воспитать нравственное чувство тюремное заключение, надо признаться, оставляет желать многого.

В часы заключения, то есть в часы сосредоточения и размышления, на которые обрекают судьи осужденных, последние редко предаются осознанию своих преступлений и раскаянию в них.

Оправдывая себя, они осуждают общество. Покаравший их закон они никогда не находят справедливым.

На совершенное ими, единственно вследствие их грубых инстинктов, они смотрят, как на незаслуженное несчастие; на право каждого человека жить даже на чужой счет — как на естественное проявление страсти и свободу от предрассудков.

Между своими пороками и добродетелями честных людей они, ослепленные гордостью, не видят разницы.

Отсюда неизбежно, что человек, выброшенный обществом из своей среды и с глухим озлоблением несущий тяжесть общественного осуждения, делается бунтовщиком — преданным, горячим, фанатическим сообщником тех, кто с иными целями возбуждают толпу, непримиримым врагом военных, чиновников, духовенства, всего, что олицетворяет собой дисциплину, закон, правила и долг.

В таком именно состоянии духа был маркиз де Сад, когда Шарантон распахнул перед ним свои двери.