Федор не любил приносить водку домой, зная, что Фиска не удержится, напьется и начнет скандалить. Сам-то он старался выпить где-нибудь в забегаловке, на худой конец – в подъезде или на подходе к дому, и приходил уже вполне готовый к творчеству. Но на этот раз, не устояв перед железной логикой Фиски, Федор всё-таки поплелся в магазин. Денег было немного, и он безо всякой надежды прихватил с собой небольшую картонку, где маслом изобразил портрет английской королевы. Стоя у порога магазина, Федор решил покурить. Он не курил с самого утра – в груди было мерзко, но желание затянуться перебороло отвращение, и он достал из кармана длинного и не совсем чистого плаща пачку «Премьера». Не успел Федор сделать и двух затяжек, как его зоркий глаз заметил бодро шагающую группу людей, в которых легко было узнать иностранцев – по хорошей одежде и громкой речи. Бросив недокуренную сигарету мимо урны, Федор, как икону, взял свою картонку и не торопясь, с достоинством направился наперерез иностранцам.

«Сорри», – как можно вежливее сказал он.

Иностранцы остановились и с большим интересом уставились на Федора.

«Сорри, – повторил Федор, – не желаете взглянуть?..»

Иностранцы все как по команде улыбнулись и перевели взгляд на картину.

– О! – сказал один из них.

– О! – хором повторили за ним остальные и, наклонившись, принялись рассматривать картонку, лепеча что-то по-английски.

Наконец первый из сказавших "О!" направил лучистый взгляд на Федора и, солнечно улыбаясь, спросил:

– Сколка?

Федор, сопротивляясь захлестнувшей его дрожи в коленках, с достоинством произнес:

– Ван хандрид доларз, – и сам обомлел от собственной наглости. Но понимая, что отступать уже нельзя, он в отчаянии ткнул себя пальцем в грудь и многозначительно добавил: «Федор Рыжов!»

Иностранец, проявивший финансовый интерес к творчеству Федора, после слов «ван хандрид доларз» удивленно поднял брови и вытянул губы, отчего его лицо стало похоже на скворечник, но после столь убедительного жеста Федора брови опустил, губы разжал, на несколько секунд задумался и, махнув рукой со словами «окей!», достал из внутреннего кармана куртки пачку стодолларовых купюр. У Федора екнуло сердце, но виду он не подал, а всё стоял, прижимая картонку к груди, с одной мыслью в голове: «Надо же!».

Иностранец повторил «окей» и протянул Федору аккуратно отделенную банкноту. Федор бережно, двумя пальцами взял ее и отдал картонку иностранцу. Он хотел сказать спасибо, но то ли от счастья, то ли от волнения забыл, как это будет по-английски, и вместо этого поднял палец и уже менее уверенно проговорил: «Федор Рыжов». «Гуд-бай», – пропел иностранец и пошел своей дорогой. А Федор – своей, в магазин, где на радостях купил целых пять бутылок водки, а на рыночке, возле дома, – большой шмат сала, у круглой розовощекой хохлушки.

…А теперь Федор, задушенный, лежал на полу кухни.

Кухня была малогабаритная, так что его распростертое тело занимало почти всё свободное пространство на полу, а босые ноги упирались в ножки кухонного стола, на котором сейчас стоял один только стакан и почти пустая бутылка водки, чудом уцелевшие во время драки. Всё остальное, в том числе и закуска, валялось на полу, рядом с Федором, а на табурете у кухонного стола, прислонившись к стене, сидела Фиска и, казалось, дремала.

В ее пьяном мозгу, как живые картинки, проносилась вся ее жизнь, сулившая ей богатство и успех, но так и не оправдавшая ни единой надежды. Реальные события сменялись каким-то бредом, столь же безнадежным и безрадостным.

Фиска не чувствовала ни обиды, ни отчаяния, и тогда ей привиделся ее сын, умерший от энцефалита в возрасте трех месяцев от роду, голенький, плывущий к ней из какого-то небесного марева, украшенного то ли звездами, то ли фонарями. Младенец тянул к Фиске крохотные пухлые ручонки. Фиска скривила губы, намереваясь заплакать, но не успела, потому что младенец открыл рот, оказавшийся непомерно большим и, обнажив острые и крючковатые, как у пираньи, зубы, закричал утробным басом: «Мама-а-а!»

Фиска испугалась и открыла глаза.

Постепенно Фиска вернулась к реальности и вспомнила о мертвом Федоре. Федор так и лежал на полу, но в сумраке Фиске показалось, что он дышит.

– Федька! Вставай! Хватит придуриваться! А то я всё выпью! – пригрозила Фиска. – Слышь?

Фиска пристально всматривалась в сумрак в надежде заметить в неподвижном теле хоть какой-нибудь признак жизни. Ей показалось, что пальцы правой руки Федора пошевелились, но вместо радости Фиска испытала страх.

«А вдруг он и правда сейчас встанет, – подумала Фиска, – встанет мертвый!»

Глаза Фиски расширились, и она перекрестилась.

Но Федор не встал, и Фиска облегченно вздохнула.

– Короче, ты всё-таки умер, – обратилась она к Федору без тени грусти. – Решил, что я без тебя пропаду, в тюрьму сяду, да? А вот тебе! – Фиска скрутила кукиш и ткнула его в сторону Федора. – Не пропаду. Вот увидишь. Картины твои продам и заживу припеваючи. Понял?.. А что? Ты сам говорил, что твои картины будут стоить миллионы, как только ты умрешь. Вот. Ты умер! А картины у меня. Значит я миллионерша! Понятно тебе?.. Да ладно, не переживай, я тебе памятник что надо сделаю, из мрамора.