Вовка даже привстает с парты. Не ослышался ли он? Григорьевцы отца его расстреливали, а их атамана в один ряд с Хмельницким да Боженко учитель ставит?

— Атамана Григорьева, например, называют бандитом, — будто угадывая мысли Вовки, продолжает учитель. — Верно! Он много лютовал. Много крови людской пролил. Хотя тогда была война, а во время войны кровь что вода. Но Григорьев от своего щирого сердца называл в «Универсале» украинцев «святыми тружениками», «божьими людьми», «царями земли». Как и коммунисты, он звал народ брать власть в свои мозолистые руки.

— Брехня! — Щеки Вовки пылают, его кулаки сжаты, голос дрожит. — Усе брехня!

Хлопцы и дивчата поворачиваются к Вовке. С ума сошел Рывчук, не иначе! У Остапа Панасовича краснеет не только лицо, даже шея. Учитель дергает себя за запорожский ус и не кричит, а шипит как гусак:

— Геть з классу. Геть!..

Хлопает крышка парты, Вовка идет к двери. Его догоняет приказ учителя, чтобы завтра в школу он пришел вместе с матерью. Открывая дверь, Вовка через плечо бросает:

— Не було б лиха, Остап Панасович! Моя мама с саблей на атамана Григорьева ходила.

Класс притих. Урок испорчен. Развеялась, улетучилась романтика прошлого. Сегодняшний день с его ожесточенной классовой борьбой ворвался в шестой класс «Б».

— Мама, тебя вызывают... — Вовка не заканчивает фразы.

В завкоме шумно. Люди окутаны клубами табачного дыма, о чем-то спорят. Мать кричит в телефонную трубку:

— Не прячься за объективные причины! А я тебе говорю, что этот номер не пройдет!

На полу растянулся заводской художник Константин Гольдштейн, которого все называют просто Кока. Его длинные ноги в узких коротких брючках, в стоптанных брезентовых туфлях упираются в дверь. На кумачовом полотнище Кока выводит белой краской: «На штурм...»

Что надо штурмовать, он еще не успел написать, но Вовка и сам знает, что без штурма не обойтись. Последнее время он почти не видит матери. Завод «Красная звезда» в прорыве. В январе завод задолжал две тысячи тракторных сеялок, а в первую декаду февраля долг увеличился до трех тысяч.

— На носу весна! — кричит мать. — Вторая весна сплошной коллективизации, а мы в галошу сели.

До самой Москвы докатилась дурная молва о заводе. В «Правде» напечатали заметку:

«Рабкоры выяснили, что срыв программы на «Красной звезде» происходит по вине механического, кузнечного и столярного цехов. Заводской комитет профсоюза (председатель завкома товарищ Е. Ягодкина) формально руководит ударничеством. Недавно ряд цехов объявил себя ударными. Сегодня мы констатируем: некоторые из них не заслуживают этого имени...»

Из-за этой заметки дома идет грызня. Отчим злится, что мать дни и ночи на заводе пропадает, «грехи замаливает». Мать попрекает отчима за отставание механического цеха — Семен Ягодкин ходит там в заместителях начальника. А Семен зубы скалит:

— Ты мне дома жена, а не общественное мнение...

Ох этот Семен! И чего только мать нашла в нем? До чего он старорежимный экземпляр! Чуть мать задержится, сразу допрашивать начинает: «С кем была? О чем говорили? Кто домой провожал?»

— Мам, а мам, — напоминает о себе Вовка, когда Екатерина Сергеевна кладет трубку.

— Извините, товарищи.

Екатерина Сергеевна встает из-за стола и, переступив через длинные ноги художника, выходит в коридор. Глаза ее ввалились, лицо посерело, а на висках выступила седина. Хочется пожаловаться матери на учителя, который бандита Григорьева произвел в герои, рассказать о своих мальчишеских горестях. Но у матери взгляд отчужденный. И Вовка, понурив голову, тихо говорит:

— Меня из класса выгнали.

Лицо Екатерины Сергеевны покрывается красными пятнами. Она хватает сына за воротник пальто, встряхивает и так же, как в телефон, кричит:

— Номер не пройдет! Я тебя... — Она размахивается.

Но рука не достала Вовку. Закусив губу, засунув руки в карманы пальто, покачиваясь из стороны в сторону, как ходил Арсен, сын, не оглядываясь, пошел к выходу. Хлопнула дверь.

Екатерина Сергеевна расстегнула ворот кофты. «Что же это я? Даже не узнала, за что выгнали!» Нервно чиркнула спичкой, сломала. Еще раз чиркнула, закурила папиросу и вошла в завком.

У стола, дымя самокрутками, стоят бригадир ударной бригады из механического Владимир Вялых и секретарь заводского комитета комсомола Николай Дыбенко. Он в юнгштурмовке, перекрещенной кожаной портупеей. Из рукавов торчат узкие и длинные кисти рук, ноги, запрятанные в защитного цвета галифе и гетры, напоминают ходули.

Вертя в руках карандаш, Николай Дыбенко рассказывает Екатерине Сергеевне о мероприятиях, намеченных комсомольской организацией на время штурмовой декады. Комсомольцы объявили себя мобилизованными; ударники клянутся не покидать цеха, пока не выполнят по полторы нормы; решено учредить ордена лодыря и прогульщика и вручать этот позорный знак при всем честном народе.

Находясь под впечатлением ссоры с сыном, Екатерина Сергеевна не очень внимательно слушает комсомольского секретаря.

Бригадир Владимир Вялых вклинился в разговор: