– Тише, мыши, кот на крыше! – сказал Сергей Ефимович, вставая во весь рост, с двумя револьверами в руках – своим и Павла. Большие пальцы сцепились в македонском захвате – вышел любимый фокус Фёдора Щербатского: оба барабана, выплюнув пули, опустели за шесть секунд.

Петров, даром, что сравнивал себя с мышью, оказался человеком совсем не робкого десятка – высунулся под выстрелы и открыл ответную стрельбу. Только замешкался немного, да рукою дрогнул, что немудрено при таком плотном огне, какой обрушил на него Крыжановский. В результате перестрелки храбрый Неизвестный Покровитель получил ранение в предплечье, но сам ни в кого так и не попал, хотя был к этому близок – его последняя пуля вонзилось в межвагонную дверь через мгновение после того, как в неё прошмыгнул Павел Циммер.

– А котёнок – ещё выше! – скрывшись в своём убежище за буфетом, продолжил ранее начатую мысль Сергей Ефимович. При этом в его тоне явно появились нотки торжества.

Петров тоже нырнул в укрытие, и вполне справедливо отреагировал на изменение ситуации: принялся ругаться, на чём свет стоит. Его противник, тем временем, отыскал в кармане два последних патрона и вставил в барабан. Когда же у Покровителя закончились идиомы, Сергей Ефимович одобрительно заметил:

– Хорошо сказано! Сколько довелось прежде встречать вашего брата, мартиниста… вашего блистательного брата…, все показали себя выдающимися мастерами поговорить. Что касается той речи, которую я услышал только что – она просто шедевр ораторского искусства…

Тут вагон ощутимо вздрогнул, послышался скрежет тормозов, и стук колёс стал заметно реже. Инженер Павел Циммер времени даром не терял!

– …А ещё, поразила страсть вашего Ордена к скверным театральным эффектам, – его превосходительство больше не торжествовал, он злорадствовал. – Похоже, наступает черёд финальной сцены…

Вагон снова сильно тряхнуло и, по прошествии нескольких мгновений стало очевидно, что поезд замедляет ход.

– … Так играйте, Маэстро, играйте! – раскатисто крикнул Сергей Ефимович. – Зал замер, и ждёт, когда вы приставите дуло к виску и на изломе трагизма произнесёте последнюю фразу…, вашу знаменитую фразу про искру и пламя…

– А-а-а, – заревел, выскакивая из укрытия, Неизвестный Покровитель. Провоцируя его на этот безумный поступок, Крыжановский рассчитывал вызвать ярость на себя. Но мартинист отчего-то кинулся в обратную сторону – может, опрометчиво рассчитывал достичь Императорского вагона и, всё же, довести до конца покушение, а может, неудачи последнего времени просто вынудили его повредиться рассудком? Кто знает?

Сергей Ефимович не счёл нужным задаваться подобными вопросами. Всаживая пули в бегущего, он почему-то думал об ином – о наивном господине Искре, не пожелавшем стрелять в спину, но принявшем от рук своих товарищей именно такую смерть.

Петров умер не сразу. Шатаясь, он сумел дойти до двери и выбраться на площадку вагона, и уже там вывалился наружу. Вовремя – навстречу как раз попался семафорный столб, в который и врезалось тело. Высунувшись по пояс, Сергей Ефимович сумел разглядеть, как изломанное туловище кувыркается вниз по насыпи.

– La fin sans gloire[123], – прошептал его превосходительство и, вернувшись в вагон, уселся за стол.

Мимо кто-то пробежал, где-то деловито матерились казаки. А поезд двигался всё медленнее и медленнее, пока, наконец, не остановился.

«Неужели?» – всеми фибрами души Сергей Ефимович впитывал наступившее состояние покоя, и не мог поверить, что больше не нужно никуда лететь, скакать и мчаться. И мёрзнуть не надо, и от пуль уворачиваться, и самому стрелять в ответ. Напряжение начало спадать. Уходя, оно оставляло после себя смертельную усталость – такую, что хотелось лечь, где придётся, и тотчас уснуть.

Прибежал Павел и принялся взахлёб рассказывать, как казаки, перебив оставшихся террористов, отвели его на паровоз, а там выяснилось, что отцеплять вагоны нет нужды – воздушный компрессор оказался в рабочем состоянии, окончательно повредить его врагам не удалось. Сергей Ефимович что-то отвечал на вопросы молодого человека, а когда того позвали назад, на паровоз, поднялся, и, не помня себя, побрёл в задние вагоны, рассчитывая отыскать там свободное место для сна. В тамбуре пятого – детского – вагона его остановил дядька Деревенько.

– Ваше вашество, – шёпотом произнёс старый моряк. – Погодьте минутку, не ходите через вагон, коли можете. Старец Григорий тама Цесаревича баюкает по приказу ея Императорского Величества. Дитё из-за покушения страху натерпелося, и сильно возбудилося. Боюся, ежели ещё какую полундру нонче услышит – нипочём спать не станет, и даже старец не справится. Норов Их Императорского Высочества известен…

Что оставалось делать? Его превосходительство задремал, присев на скамью в первом купе.

– Туды ево, в клюз! – удивился дядька. – До обеда почивать изволили, и после тоже… Никак захворали?

– Старею просто, – зевая, пояснил Крыжановский. Про себя же удивился находящемуся рядом человеку, для которого процесс укладывания в постель маленького больного царевича важнее всех мировых событий.

– Ну, так здеся и легли бы, – предложил «дядька».
– А пошто ж не лечь? Царевны не поехали, дома осталися, вагон пустой. Ложитеся, я дверку затворю, никто и не побеспокоит.

Сергея Ефимовича упрашивать не пришлось: он тут же лёг и, сквозь дрёму, услыхал зычный голос Распутина. Гришка пел и, что странно, слов при этом практически не коверкал: