"Да кто же я такой? Что есть мое, только мое в этом дурацком мире?", - нечленораздельно, неуправляемым вихрем носилось в его голове - и все риторически, и все без ответа. Сознание Александра аномально полое, ничего там как следует не рассмотреть: на фоне черной, первозданной пустоты все витают хаотичные частицы, наделенные какой-то бессмысленной, уродливой информацией. И нельзя было поймать хоть одну эту проклятую частичку: она вмиг растворялась, опускаясь в эту черную, невидимую глубину. Каумов не владел ни острым умом, ни феноменальной памятью: он с рождения был безвольный, как будто лишенный души, толстосум, который от безделья беспорядочно пожирал знания, обвивался, как плющом, чужим бисером, но ему все было мало, и натура такая: никогда ему не будет достаточно. Что самое удивительное, Александр даже не страдал по поводу относительности всего и вся в этом мире, как иные мудрецы, не прошедшие катарсис, у него не рождалось сомнений насчет той или иной догмы, того или иного утверждения: все вертелось, кружилось, лишаясь своей сути, и Сашка, как обреченный странник, скитался меж искушающих плодов мировоззрений и миропониманий, которые оставалось, казалось, только выбрать, сорвать, и жизнь, наконец, потечет в свете хоть какого-нибудь небесного светила. Благодетели мира сего даровали ему выбор, но не научили выбирать, и вот он апатично влачится, давимый со всех сторон чужими целями, грезами и мечтами. Изо дня в день он рыщет по книгам, по статейкам, по сайтам, перескакивая с лоскутков Ницше на цитаты из Библии, с интерактивной геометрии Лобачевского на манящую теорию фармацевтического заговора, хотя, кажется, лучше б вместо этой бесполезной мути встречался преспокойненько с друзьями, учился в школе, как все, помогал бы родным, искал семьи и счастья, обретая вновь ту самую прекрасную и добрую, почти крестьянскую простоту. Ах, забавно, отнял ведь кто-то избранный эту блаженную простоту, посчитав человека великим, огромным, и тони ты теперь пьяный в потоках, которые здесь в мире отовсюду, из каждой щели бьют, и все равно, насколько это несообразно для твоего теплого, бытового ума. Где-то обязан оставаться осадок, и неужели никто не боится тех причудливо-ужасных форм, в которые он может незаметно превратиться? Пусть Сашка не сталкивался до сих пор в силу возраста с реалиями, будучи в меру, по-обывательски изнеженным, за это разве должно ему весь земной срок томиться? Он мыслит невыразимыми абстракциями, он, может, и есть медиум, пророк, посланник Бога, да все ж человек: и ни выразить, ни осознать ему настроение космоса, вселенной. Спросите у кого-нибудь из его приятелей, как бы эдак емко описать Каумова, и они вам твердо, без запинки ответят: "Ни рыба ни мясо". Он никого никогда особенно не привлекал: к нему ничто не может тянуть, нет у него твердого, непоколебимого "своего", которым, как сетями, можно было б обольщать и привлекать, он - пустышка, незаметно появляющийся раз у кого-нибудь в жизни, совсем ненадолго, где-то на далеком горизонте, и вскоре бесследно оттуда пропадающий. Каумов от собственной же слабости покорно терпел такое положение, от каждой мельчайшей дисгармонии вмиг раздражаясь, а потому проводя практически каждый день в желчной тревоге и ядовитом беспокойстве. Все эти нервозные, а иногда и психопатические флюиды нельзя было облачить в конкретную форму, применить их куда-либо, а значит приходилось сидеть, ждать, скучать, глядеть, терпеть, и все безучастно...

Независимое пролетело время, автобус был уж где-то загородом и, оторвавшись, наконец, от своей детской физиономии, Александр посмотрел за окно. Такое неожиданно-приятное удивление вдруг охватило его, когда вместо серых домов, серого асфальта и тесных улиц, увидел он яркое, деревенское, русское раздолье. На пологой равнине, в шаткой последовательности стояли друг за другом деревянные дома, покосившиеся заборы, полуразрушенные, а где-то дотла сгоревшие сараи и маленькие, убогонькие дачные участки. Кое-где горел тусклый свет и дымила золистым дымом труба. Каумов как будто слышал, как мирно трещат поленья в печках, как будто ощущал, какими нежными волнами расходится по дому тепло, и даже раздражение пропадало у него от неизъяснимой, ничего не понимающей радости! Высокие клены раздевались, небрежно скидывая с сухих веточек листья, которые, качаясь по гладкому ветру, опускались все ближе и ближе к свободной земле, где в братской могиле лежали тысячи таких же, друг на друга похожих разноцветных листочка. И сам Александр так похож был на эти обреченные листья, колеблемые неутешным, мягким ветром, что становилось отрадно от вида чьей-то, но словно твоей участи. Сменился пейзаж: пропали дома, возник из ниоткуда хвойный лес, а вместе с ним и разнородный русский мусор: от стеклянных бутылок до ржавых полозьев рельс, раскиданных по грязным, мшистым канавам. Сменилось, как по приказу, и настроение - вновь это чертово электрическое покалывание и запертая со всех сторон клетка. За лесом и мусором поджидал маленький, сельского типа городишко с рынком, торговым центром и серыми, пятиэтажными домами, пропахшими насквозь цветущим маком, алкоголем, дешевым табаком и злобной бедностью. "Конечная остановка, просим всех пассажиров покинуть салон", - механически протрещал в динамике женский голос, и Александр лениво вышел на улицу.

На него тут же дыхнуло едкой прохладой и, кутаясь в едва ли утепленную куртку, он пошел вперед. "Что это? Не может быть!", - в трепетном, боязливом восторге зазвенели его чувства, когда он вгляделся в мертвецки усталый народ, что маршировал ему навстречу. Как же она выделялась среди этих людей! Аполинская Варвара гордо, обаятельно ступала прямо к Александру, и легко, ненавязчиво, ни чуть не смущаясь, смотрела ему прямо в глаза. Она так заманчива, потому что не идеальна, но чем-то неправильным, что мысль не способна уловить, цепляет свою жертву намертво. Внутри у Сашки все перевернулось: какая-то мышь пробежала и все переворошила, опрокинула, разбила, и ноги сами по себе, без участия ума, нервозно, в замешательстве ускоряли шаг навстречу ей. Казалось, с уст уж были готовы сорваться робкие слова приветствия, как Варенька, избегая встречи, тихонько повернула за угол и исчезла. Ей не хотелось обременять себя неудобным, стеснительным разговором с этим скучнейшим Каумовым, тем более она спешила на занятия по конному спорту, да и какое ей вообще было дело до его раздражений, дерганий и болезненных метаний? Все в тоскливой, непроницаемой дымке, и Сашка вдалеке от дома, и снова совсем один.

III

Через дорогу находилось небольшое кладбище, замкнутое в кованой, черной, покосившейся ограде. "И нафига я сюда приехал? Чего я здесь ищу?", - нелепо стучалось что-то внутри. Кажется, садись в автобус, поезжай обратно и спи себе целый день, поправляй здоровье и мечтай, однако нечто неведомое, мистическое, по крайней не ощутимое Каумовым, повелительно влекло его к могильнику. Все тело словно взяли под уздцы и, грозясь кнутом, местью, вели в разрушительные объятия мертвых. Перед кладбищем летали вороны по невысоким кучкам перекопанной земли, слетались роем мухи на застывший посреди тротуара лошадиный помет, медленными роботами передвигались рядом люди и чем-то ехидным, сардоническим смердел вокруг весь воздух. Ни единое чудо не могло бы сейчас удивить Александра, напротив, он все ждал, когда же появится из-под асфальта какая-нибудь скверная, огромная нежить и громогласно расхохотавшись, прошепчет ему над ухом: "Попался!".

Какой же все-таки человек мастер ретушевки! Грозное, сырое, пропахшее смолой и смертью кладбище встречало посетителей обиходно-социальным стендом с информацией и расписанием, сторожевой будкой, где вечно хмельной сторож беззаботно смотрел телевизор и какой-то лавкой, где корыстные торгаши в любое время суток радушно упакуют вашего родственничка под землю, поставив над его прахом наспех изготовленных памятник. Как же все это чуждо Александру! Он всюду видит только ее: нагую, губительную, неотступную - в каждом имени, в каждом портрете, во всех этих тщетно-поэтических эпитафиях. Вот военный в фуражке улыбается с черного камня жемчужной улыбкой, а здесь - чья-то милая, заботливая жена мигает эмалевыми глазками, за ней - богатый немец, тлеющий в христианском кресте, и сбоку - совсем еще дитятко, семнадцатилетняя девчонка, грациозно упавшая когда-то в пьяном угаре с седьмого этажа. И все это крутится неудержимым потоком, размывается, расчленяется, а после в единый миг сливается в страшный крик, лишь от здорового ума запертый в груди. Ветер свищет, воет и деревья в ниглеже, готовясь к буре, дрожащим хрустом склоняются к могилам. Мокрые сучья, похожие на грязные когти, ласкают тусклые, черно-белые лица, скребутся внутрь по дешевой, лязгающей эмали. Узенькие тропки, засыпанные желтыми листьями, выводили Александра к новым скорбям, к новым именам, которые изучаешь, как ребенок - высшую математику, и все ждешь, что какая-то неизвестная формула сработает, и мертвец, словно ошпаренный кипятком, весь обгорелый, кричащий от боли, вылезет в серый свет. Каумов - сам, как мертвец, как сгорбленный призрак, парящий легкой походкой над землей, думал, как бы наладить связь, контакт с этими надгробиями, чтобы отсюда, из мира живых узнавать, чем там мается сгнивший Шекспир, что нового выдумал истлевший Фрейд, ведь сколько пользы для всех сфер общества! И все бы он беспорядочно перемещался от одного гения к другому и сам бы стал наконец нелепым, совершенно изуродованно сложенным пазлом гения. Какие-то независимые, полностью самостоятельные образы возникали в его голове, и окружающий гнет: все эти фамилии, слезы, камни, кресты вмиг улетучивались. Ему представлялось, как Антон подъезжает к какому-то помпезному замку на блестящем фаэтоне, приглашает его садиться и ехать в резиденцию к Ною на чашечку кофе... О, как все это пусто!

Александр чуть не упал с отвесного холма, предавшись этому неконтролируемому потоку. Кладбище кончилось. Вниз спускалась витиеватая тропинка, постепенно исчезая перед вольным, пустым русским полем, объявшим свободой многие гектары блеклой, желто-коричневой ржи, которую вскоре должен припорошить белесый снег. Впав в какое-то забытье, растеряв даже прелестное воображение, полым сосудом побрел Каумов назад. У выхода впервые пробился меж клубных туч единственный, милосердный солнечный луч. Ворон, раскричавшись истерическим карканьем, взлетел, и над черным бугорком блеснул в небесном свете золотистый нимб. По крайней мере, так показалось Сашке. У него уже давно с голода жалобно ныл желудок, и он, не прощаясь с забвением, покинул территорию могильника, повернул за угол и вошел в магазин. Только на кассе он вспомнил, что у него совсем нет денег. Плохо. Воздух все тот же. Надо сходить помочиться и возвращаться домой: и спать, и спать, и спать.

Мрачный и холодный он свернул во двор. Все одно и то же: в центре - детская площадка, от нее расходятся по подъездам мамаши с детьми, а у подъездов - подходящие, темные кусты. Александр не успел до конца расстегнуть ширинку, как равнодушным глазом уловил следующую сцену: у скамейки двое мужчин яростно избивали кого-то ногами, без сожаления хватали за волосы, плевали на обездвиженную тушку и дальше били.

– Подонок, тварь, - шипел сквозь зубы первый.

– Получай, гнида, - и второй с размаху, свирепо впечатывал голову избиваемого в асфальт.

– Помоги-ите, - захлебываясь рвотой и кровью, хрипел избиваемый. Его не было инстинктивно жалко, как бывает жалко бездомных собачек или бессильных перед бесчинством родителей детей. Это был обычный толстоватый, зрелый мужчина в синем пуховике и в грязных штанишках с опухшим, задыхающимся, багряным лицом. Непонятна причина, по которой он оказался в таком положении, но и за несколько метров можно было учуять, что он был, кажется, жутко пьян. В окошке на первом этаже безудержно ревел маленький мальчик, разглядывая эту страшную картину. А двое разъяренных старались изо всех сил и, была бы у них под руками арматура или увесистый камень, забулдыгу уже б забили насмерть, но и так ему явно оставалось недолго. Его всхлипываний и омерзительных шипений никто не слышал, а люди в таких городках обычно целыми днями по домам сидят, и нашли бы его только к вечеру - окоченевшего и бездыханного, если бы вдруг не случилось невероятное.