В тот момент, когда я произнёс заклинание молчания, воздух в комнотушке сжался до точки и поглотил все звуки. Эпицентр этой чёрной дыры находился где-то поверх моей головы, так как глаза двадцати человек были устремлены именно туда. В пылу выступления я не заметил этих атмосферных изменений, и продолжал разворачиваться на всю широту своей творческой натуры. Раскрыться полностью я так не успел, земля оказалась ближе. Моя натура неожиданно вознеслась над полом, а потом резко свернулась в бараний рог и устремилась в дедушкину промежность. В результате этих манипуляций я оказался зажатым между голенищами дедовских сапог. Почуяв неладное, я решил не медлить и применить голосовую психическую атаку на деда. После первого контакта с кожаным ремнём, я неожиданно для себя взял на две октавы выше обычного. Дед этот талант оценил по моему тощему достоинству следующим восторженным хлопком и просьбой замолчать на бис. Оценив невыгодность своей диспозиции, я решил обратиться за помощью к союзникам. Собрался с силами и послал голосовую депешу маме, с приложением самого умоляющего взгляда. Посыл разбился о безмолвное изваяние ужаса, застывшее на её лице. Указательный палец вертикально перечёркивал её рот и мои надежды на помощь. Ни какие мои волшебные заклинания не смогли вывести её из этого оцепенения.

Третий импульс посланный ягодицами заставил меня задуматься и снизить тональность своей арии. При этом в бархатной тональности дедовского баса не было и намёка на злость. Он исполнял свою партию тихим елейным голосом, который громыхал в многолюдной тишине застывших статуй под акомпонемент художественного свиста ремня. Стало страшно, а ещё страшно обидно, что моя карьера столичной звезды так постыдно закатилась под дедовские ноги. Четвёртая инъекция «Сергея Сергеевича» в полупопие поставила печать молчания на мои уста, дабы не испустить через них дух. С противоположной стороны он бы всё равно со страху не выбрался, ибо там его сторожил кожаный демон. Дух бился где-то в районе мозжечка, пытаясь донести до моего сознания простую истину. Открыв ему врата, я осознал, что методы воспитания детей в этом захолустье остались ещё на патриархальном уровне. Я выключил свой громкоговоритель. Дед выждал минуту моей драматической паузы и разжал свои ножные объятия. Я выполз из дедовской промежности совершенно шёлковым пай-мальчиком, которого не нужно было просить дважды. Этот эффект длился ещё долгие-долгие годы, а мой сольный номер внесли в книгу рекордов нашего семейства, как доказательство, что «Сергей Сергеевич» это не только виртуальная страшилка, но и эффективный инструмент в деле воспитания личностей этого родового древа.

С отцовским родовым древом я познакомился позднее, хотя корневая система дома была на соседней улице, но он уже пустовал. Дерево было менее ветвисто, но тоже нечета современным. С отцовской стороны мне досталось ещё две тёти и три дяди. Отец отца отправился на тот свет задолго до моего появления на этом, а бабушка Нюра к моменту моего прибытия в деревню уже перебрались к своей дочке Зине в Электросталь. Так что все мои детские воспоминания связаны с маминым семейством. Моя бабушка Аня не запомнилась мне какими-то яркими случаями или поступками. Разве что своей фирменной фишкой, которая стала притчей во языцех. Она постоянно перепалывала грядки только потому, что ей казалось, что кто-то их прополол неправильно. И это пожалуй всё. Да и некогда ей было чудить. Вся её жизнь это сплошной уход за нескончаемым цветником жизней и плодоовощным огородом. В моей памяти её лик олицетворяет огромную душевную доброту и всематеринскую любовь ко всем её чадам. А ещё память хранит печать постоянной заботы о семейном очаге в огромной русской печи, которая постоянно томила картошку, щи и старые кости деда на верхнем полке. Бабушка как живительная влага питала своей любовью это родовое древо, могучим стволом которого являлся дед. Покрытый корявой корой традиций, трещинами житейских правил и зазубринами ошибок, он даже после смерти остаётся объединяющим стержнем для всех его потомков. На сегодняшний день крона этого дерева раскинулась по всей России от Калининграда до Владивостока. И несмотря на то, что некоторые его ветви засыхают от старости, к нему каждый год прививают новые саженцы других родовых деревьев. В результате этой селекции на нём распускаются новые цветы жизни и созревают плоды любви. Когда мы собирались вместе, то шелестели воспоминаниями, гудели русскими народными песнями, а некоторые складывались в дрова.

Глава 2. Детский сад

Когда мне стукнуло четыре года, отец самостоятельно собрал свой первый телевизор из лишних деталей. Они случайно оставались от производственного процесса телемастерской, в которой он трудился. Это самопальное чудо было принесено в жертву какому-то административному богу, ведающим очередью на жильё. Подношение резко сократило срок рабской отработки и отцу выделили 58 долгожданных и вполне жилых квадратных метров в совхозной пятиэтажке. Временная прописка сменилась на постоянную, и социальный статус тружеников Подмосковного села позволил родителям пристроить меня в группу пятидневного наказания за то, что я младенец. С этого момента моя память ощетинилась нервными окончаниями, натужно напряглась и стала гадить воспоминаниями.

Несовершеннолетняя группа осужденных по той же статье, встретила меня настороженно. Стайка детсадовских упитанных полубоксов и худеньких косичек, довольно долго держала меня за дверью в подъезд своей иерархической лестницы. Коллектив был сплочённый и воспитан в духе холодной войны с чуждыми элементами. Но через какое-то время я всё-таки открыл своё место в этой химической таблице. Место досталось не самое удачное. Вес моего элемента был очень маленький по сравнению с удельной массой каждого отдельно взятого карапуза. В связи с этим большая часть слабой половины этой воробьиной стайки была для меня тоже сильной. В борьбе за счастливое детство, в плен не брали и гендерная принадлежность в расчёт не принималась. Не смотря на сложнопоганые ментальные условия, я всё таки выжил. Это был первый класс моей школы сознательной жизни во враждебной среде обитания себе подобных, но не связанных со мной узами крови особей. Правила сосуществования мелких хулиганов резко отличались от дедовского кодекса поведения. Вообще-то я рано сгущаю краски своей жизни. Настоящие тёмные тона ждали меня в седьмом классе. По сравнению с ними пятидневка была светлой акварельной картинкой. Хотя здесь я вкусил первые отравленные плоды удовольствия от мелких унижений и издевательств над другими, а так же испытал все эти прелести на своей шкурке. Но по сравнению с будущими испытаниями, это были безобидные детские шалости.

Было весело. После отбоя мы наносили друг другу татуировки гуталином, так как в то время вместо зубной пасты чистили зубы порошком. Выносили кровати спящих собратьев по несчастью в общественный туалет и будили их рингтонами барабанной дроби и звуками пионерского горна. Связывали шнурки спящих на дежурных стульях нянечек и всей группой получали от них люлей, драя швабрами полы в коридорах. В стенах этого заведения я впервые получил наглядный урок о половых различиях, когда с пацанами подсматривал за водными процедурами девочек в душе. Один раз за этим занятием нас накрыла местная полиция, в лице нянечки Натальи Григорьевны. В наказание нашу организованную преступную группировку заставили весь день носить тюремную робу девчачьих ночных сорочек. Этот нравственный удар по самолюбию за безнравственное поведение надолго отбил желание интересоваться анатомическими особенностями женского тела. Окончательное формирование моей женофобии на долгие годы завершило проявление нежных и очень назойливых чувств девочки Лены.

Она мирно отбывала свой срок в соседней группировке. Вдруг она решила воспылать чувствами к несовершеннолетнему товарищу по несчастью, сделав его жизнь просто невыносимой. Её огонь любви публично жёг меня при каждой нашей встрече в общественной столовой и на прогулке. Сначала это было лестно, но через неделю её слюнявые поцелуйчики стали тяготить. В конце следующей недели воспитательница посадила нас в обезьянник детской беседки за её непристойное поведение. Я провёл два мучительных часа публичного унижения сборища карликов. Они совали свои мордочки в клетчатые отверстия беседки, улюлюкали и гоготали, наблюдая за моими пытками этого влюблённого палача под лозунг «Тили-тили тесто. Жених и невеста!». На свободу я вышел с моральной травмой и окончательно сформированной фобией. Лену эта отсидка ничуть не смутила. И она на правах публичного признания стала преследовать меня с утроенной силой девичьей любви. К концу третьей недели я досконально изучил территорию этого заведения. Одинокие прогулки я проводил в таких потаённых местах, о существовании которых никто не догадывался. Моим гуттаперчевым возможностям, укладывать своё тщедушное тельце в сточных трубах и пожарных ящиках для песка, мог позавидовать любой акробат. Через две недели мои старания были вознаграждены, её охлаждением к моей скромной персоне.

В отсутствии объекта своего вожделения, Лена решила реализовать своё ненасытное желание любить на другом подопечном нашей продлёнки. После того как мне передали оперативную информацию, что силы влюблённого противника брошены на другой фронт, я ещё неделю вздрагивал при звуке её голоса на прогулках и падал в ближайшее укрытие, прикидываясь ветошью. Окончательно убедившись в том, что она потеряла ко мне интерес, я впервые вздохнул полной грудью разведённого мужчины и пустился во все тяжкие. Открыто кутил с друзьями в столовой, бухал кисель, мешая его с парным молоком. Наслаждался свободой ограниченного передвижения, шалил и совершал безумства, о которых писал выше. Так продолжалось год, пока совхоз не отгрохал собственный детский сад с обычным дневным режимом содержания малолетних спиногрызов. Кстати сказать, с Леной судьба свела меня ещё раз в девятом классе Архангельской средней школы, кода мы перешли в неё из восьмилетки при нашем совхозе. Когда я ей напомнил о нашем бурном романе, оказалось, её память не сохранила этот яркий эпизод жизни. Вероятно, в тот момент она тоже была счастлива, чего не нельзя сказать обо мне.