После ужина мы снова ушли на улицу, где последний раз в деталях обсудили весь план, от и до. Момент истины приближался.

Самыми трудными оказались часы, проведённые в темноте, в постели, когда приют отошёл ко сну, а мы лежали под одеялами, чутко прислушиваясь к ночным звукам. Бежать следовало в самое глухое время ночи, между двумя и тремя часами, и я чуть не сошла с ума, подгоняя каждую минуту. Яринка возилась и вздыхала внизу, часы тикали в тишине, а меня по очереди волнами накрывали то отчаянная надежда, то почти неконтролируемый страх.

Всё имеет свой конец, кончилось и это выматывающее душу ожидание. Уже одетые, на подоконнике, мы дождались, когда под окнами, с очередного обхода пройдёт охрана, потом бесшумно подхватили сумки, и на цыпочках, босиком, скользнули к двери. На пороге, я, на миг задержавшись, оглянулась на комнату, в которой прожила последние три с половиной года, и сердце сжалось, тюкнуло невпопад. Особенно грустно было смотреть на свою уже остывающую постель, с откинутым одеялом и брошенной поверх него ночнушкой. Я запоздало подумала, что ночнушку можно было бы и забрать с собой, но возвращаться не стала. Всё это, и моя постель, и скомканная ночнушка, и тапочки, одиноко стоящие на полу, было уже в прошлом. А прошлое лучше не ворошить.

В вестибюле двери оказались заперты на засов изнутри, чему я уже в который раз удивились. Зачем? Снаружи запираться не от кого, а тех, кто захочет выйти, засов не удержит.

У дверей мы накинули пальто, которые до этого несли в руках. Для пальто было уже слишком тепло, но нас ожидали ночёвки без крыши над головой, и мы постарались предусмотреть это. Тем более, что пояса от этих пальто очень пригодились нам, чтобы закрепить школьные сумки на спине, по типу рюкзаков, освободив руки.

Закончив с приготовлениями, мы осторожно отодвинули засов, и выскользнули на улицу. Майская ночь встретила нас тишиной и ясным небом. Ничего общего с той, ветреной ночью, когда мы выбрались в церковь на встречу с Дэном – сейчас не шевелилась ни одна веточка.

Пригнувшись, прячась за кустами акации, мы вдоль стены корпуса прокрались до его угла. И здесь нам предстояло повторить мартовский маршрут по открытому пространству к церкви. Камеры, как недремлющие ночные птицы, сидели на фонарных столбах, бдительно глядя сверху вниз. И теперь уже не приходилось сомневаться, что все они – зрячие. Ещё днём, гуляя здесь, мы постарались максимально просчитать самую безопасную траекторию между ними. Но даже, если наши расчёты оказались верны, ничто не могло защитить нас от чьего-то случайного взгляда из окон или со стороны проходной. Поэтому мы и замерли а нерешительности, перед решающим рывком. Отсюда ещё можно было вернуться, ещё не поздно передумать, и я невольно оглянулась назад, на подъезд корпуса, и выше – на окно нашего дортуара, туда, где за отражающим тёмное небо стеклом, ждала моя расправленная постель с приглашающе откинутым одеялом.

Яринка тоже посмотрела через плечо, но, не задержавшись там взглядом, перевела его на меня.

– Ну? Может, помолимся?

Я не поняла, в шутку это было сказано, или всерьёз, поэтому ответила так же неопределённо:

– Нам сейчас лучше не привлекать внимания бога. А то он узнает, что мы хотим сделать в его церкви, и пошлёт сюда охрану.

– И то верно, – Яринка поправила на плечах поясок от пальто, заменяющий лямки импровизированного рюкзака, – Тогда просто вперёд?

– Вперёд, – вздохнула я, – Раз. Два. Три!

И снова – дорожки, кусты, скамейки, фонари. И опять – пригнуться, побежать, замереть, оглянуться на ближайшую камеру – не видишь? И тут же – по сторонам, нет ли кого? И назад – много ли прошли? И вперёд – сколько осталось?

Подозреваю, что когда лет в двадцать с чем-нибудь я найду у себя первый седой волос, то обязательно вспомню одну из этих ночей.

Последние метры оказались самыми напряжёнными, в голову мне пришла страшная мысль – а вдруг в течении дня, кто-нибудь в церкви заметил открытое мною днём окно, и ничтоже сумняшеся закрыл его? Конечно, это нас не остановит, но тогда придётся обойтись без придуманного мною отвлекающего манёвра, бежать напролом под всеми камерами, и скорее всего, увлечь за собой погоню. А погоня – это конец. Без форы в несколько часов нам не уйти далеко.

Подстёгнутая этими мыслями, оставшееся до церкви расстояние, я перемахнула несколькими гигантскими скачками, и, подпрыгнув, толкнула раму крайнего окна. Толкнула слишком сильно, и окно, распахнувшись внутрь, ударилось о стоящий на подоконнике цветочный горшок. Горшок с грохотом рухнул в темноту ночной церкви, а я присела на корточки, зачем-то прижав ладони к ушам, словно таким образом могла заглушить устроенный мною шум.

Яринка плюхнулась на колени рядом со мной, что-то испуганно забормотала, оглядываясь по сторонам. Так мы просидели несколько томительных минут, каждый момент ожидая, что из-за угла, совсем как в прошлый раз, выступят камуфляжные фигуры. Но вокруг по-прежнему было тихо, только где-то очень далеко, на грани слышимости, простучал колёсами ночной поезд.

Очень медленно, боясь поверить в своё везение, мы выпрямились, и заглянули в окно. Но отсюда, с улицы, казалось, что там сплошная темень. На этот раз, Яринка забралась внутрь первой, подала мне руку. Спрыгнув на половицы церкви, я поспешила захлопнуть раму, словно это могло отсечь нас ото всех опасностей. Мы ещё чуть-чуть постояли, мысленно свыкаясь с тем, что сейчас предстоит сделать. Я до сих пор не верила в это до конца, как не верила и в то, что подобный план действительно мог родиться в моей голове. Ведь я любила церковь. Любила не как дом навязанного мне бога, но как свой собственный дом, где любили и меня. Где я была кем-то, не просто очередной безликой воспитанницей приюта, ни странной и чуждой дикаркой, а своей среди своих, той, кому всегда рады. Именно здесь меня выделили, признали, и оценили. И только здесь от меня не отвернулись после последних событий.