Все в этом мире поддается сравнению. Вот моя жизнь - это источник. Лет в двадцать она била ключом, бурлила, выплескиваясь из берегов. На седьмом десятке вода иссякла, остались склизкие комья болотной жижы, сухие обвалившиеся берега...
Лет пять назад все еще не казалось столь мрачным, и даже солнце иногда улыбалось, несмотря на морщины, редеющие волосы, пигментную россыпь на руках. Но капля за каплей время забирало свое. Один за другим уходили друзья, соседи, одноклассники... А потом не стало и Дениса...
Вот так вот, попал на косу, оставив с полсотни лет воспоминаний, полшкафа одежды, которую уже никто не оденет, и целую полку Лондона и Желязны. А еще меня - с одинокими вечерами, опустевшим креслом и привычкой готовить "на двоих".
Еще недавно мы обсуждали, что, оказывается, это не так уж и страшно - стареть вместе. А смерть казалась лампочкой - раз, перегорела, и наступила темнота. Но в реальности мы почему-то оказались в разных комнатах. Первое время я отчаянно хотел туда, к нему, в темноту, лишь бы рядом. Потом вдруг понял - мне не так уж и много осталось, и как-то отчаянно захотелось жить.
Жить... Просто жить, без всяких вывертов, безумных поступков и прыжков с парашюта. Читать книги, ходить в магазин, ездить на поросшую бурьяном дачу, где такие же как я, голодные на общение старики, с удовольствием перекинутся с тобой парой словечек, а то и сообразим на троих по соточке под вечерок. А ночью разбредемся по своим лачужкам кутаться в одеяло и сопеть, покашливая, до утра.
В предрассветные часы бывало особенно зябко. Одеяло казалось тонким, как простыня. Не хватало чужого человеческого тепла где-то рядом. Я скучал, растворившись в своем одиночестве. За друзьями, которых никогда уже не увижу, за самим собой, каким когда-то был - молодым, беззаботным, полным каких-то ожиданий. И не понимал, как жизнь в одно лишь мгновение вдруг оказалась такой пустой...
***
В наш дачный домик мама вечно тянула всякий хлам, начиная с детских ползунков, заканчивая цветочными вырезками из всяких журналов, конфетных коробок, календарей. Руки не доходили выбросить весь этот кладезь "несметных", да и лень было копаться в старье. Может, так бы и осталось, до следующих хозяев, но однажды ко мне заглянул сосед с нижней улицы и положил глаз на комод с зеркалом, трещавший от всякого барахла. Комод мне был совершенно не нужен, и я с удовольствием уступил его за сущую безделицу. Но пришлось вынимать барахло, разжигать костер... Там-то я и нашел сложенные в пакетик страницы из армейского фотоальбома. Выцветшие черно-белые фотографии, желтый, терпко пахнущий, жутко старый блокнот и потрепанные почтовые конверты.
Зачем мама хранила все эти мемуары юности, ума не приложу. Я швырнул пакет в кучу для костра, как вдруг меня осенило. Это ведь не мама. Это я сам - сначала порвал, потом собрал и спрятал. Что я в тот момент себе думал, уже не вспомню. Столько лет прошло...
Может, и не стоило ворошить прошлое. Но любопытство пересилило. Я достал пакет из кучи и положил на стол.
Костер уже испускал последние серые клубочки. Комод переехал к новому владельцу, и в комнатушке стало намного светлее. Я же включил настольную лампу, привлекая стайки липучей мошкары, и разложил по кучкам странички из фотоальбома.
Большинство лиц я уже и не помнил. Обычный молодняк шестидесятых - худой, лысый, с чересчур серьезными глазами. Ни с кем из них я после службы не пересекался и связи не держал, разве что...
Был один паренек. Савва или Савелий. Много воды с тех пор утекло, и мне уже стало казаться, будто эти воспоминания не из реальной жизни, а из давно позабытого черно-белого кино, которое смотрел когда-то. А ведь Савва действительно существовал, и сейчас ухмылялся мне с помятой фотографии.
Было в нем что-то особенное. Может, все дело в хитроватом прищуре серых глаз, казавшихся бездонными. Может, в тех нелепых байках, которыми он потчевал нас по ночам. Может, в том, что Савва знал ответы на все вопросы, которые мы себе задавали. И все обожали его - слепо, как новорожденные кутята мамку.
Какими же юными мы тогда были! Какими глупыми...
В нашем отряде было пять человек, которых Савва выделял особо. Не гнал, не отвешивал затрещин, всюду таскал за собой, будто свиту. Я был одним из "любимчиков". Глядя на наши молодые лица, я вспоминал, что мы вроде были одного роста и примерного сложения. Оба светловолосые. Другие ребята отличались - кто больно высок, кто тщедушен или круглолиц. Потому чувствовал себя почти на равных - ну, совсем почти. За Саввой всегда было первое и последнее слово.
Как-то ночью мы пошли в самоволку на реку. Нас пятеро, включая Савву, один остался "на стреме". Ночь выдалась холодной, темной, неласковой. Вспомнилось, как зубы стучали в ознобе, а ноги хватало судорогой. Никому купание не понравилось, но Савва упрямился и снова гнал всех в воду.
Стукнула ему в башку дурацкая блажь нас топить. И так чтоб до последнего вздоха. Смотрел, кто сколько под водой выдержит. Ребята ругались - Савва смеялся. Мне почему-то больше всех досталось. Савва прыгнул мне на плечи, прижал шею ко дну. Я держался, пока перед глазами не поплыли белые пятна. Я замахал руками, ногами, но Савва, оказавшись сильнее, не выпускал меня из плена.