Да и уехать теперь было бы, по меньшей мере, глупо. Счастье бывает один раз в жизни. Это он и сам знает. А Сидоревич и другие опытные игроки твердят ему в один голос, что прервать полосу счастья нельзя, необходимо использовать ее до конца и что бросить теперь игру — это значит ограбить самого себя. Правда, он выиграл уже много, но кто поручится, что это уже предел его богатства? Разве не бывали случаи выигрышей в десятки, даже в сотни тысяч? Чем он хуже какого-нибудь купца Сидоркина, выигравшего несколько каменных домов, или того мальчишки-студента, который в один месяц «сделал» более ста тысяч?

Из-за простой сентиментальности, из-за скуки по жене, имеет ли он право манкировать своей будущностью?

Все эти мысли и вопросы копошились в докторской голове в те редкие минуты, когда он бывал один и не спал.

Была и еще одна душевная царапинка: его отношение к Софье Львовне. Помнится, он еще недавно искренно недоумевал: как это можно, любя горячо одну женщину, быть в связи с другой? Оказалось, что можно, и он кругом, страшно виноват перед своей Лили. Единственное утешение, что она никогда не узнает об этом. Да и то сказать: взглянул ли бы он на какую-нибудь Софочку, если бы здесь была его жена, если бы не эти постоянные безумные кутежи, не этот вечный дурман в голове и от вина, и от неожиданного счастья? Вот и вчера, провожая ее после обеда, зашел он к ней на одну минуту и остался и не мог уже уйти от этой женщины, умной и живой, как десять бесенят, не мог уже оторваться от этой новой, неведомой еще, грешной и волнующей красоты…

Так бежала жизнь, пестрая и беззаботная, и ни единого облачка не было на горизонте.

В одиннадцатом часу вечера, свежий, великолепно выспавшийся Александр Викторович вошел в карточную и, улыбаясь, пожимал руки своих бесчисленных новых знакомых. Все пасынки Фортуны, все матерые клубмены и вылощенные до приторности «арапы» тянулись к нему, как к новому восходящему светилу, к новому калифу карточного царства.

Моментально составили стол и усадили Никитина визави мрачного нефтяника Бардымова, причем, на заранее, чуть ли не со вчерашнего вечера, абонированных «швалях», поместились два присяжных расчетчика, знаменитых необыкновенно наметанным глазом, проворством рук и вечно-безденежной придержкой в долю банкомета.

Никитин все еще непослушными, неумелыми руками перетасовал карты, вынул новенький, изящный и солидный бумажник, и игра началась.

И снова, как и вчера, медленно зеленело лицо Бардымова, самоуверенная улыбка играла на губах Сидоревича, а проворные цепкие пальцы расчетчика загребали и подхватывали все ставки и подвигали их к Никитину.

Пока готовили новую талию, ментор Сидоревич обежал вокруг стола и склонился к уху Никитина.

— Не довольно ли? — шепнул он. — Пришел Низовский. На прошлую талию он ничего не ставил, только смотрел, а теперь… Не люблю я этого волкодава.

— Ничего, — улыбнулся Никитин, — посмотрим, что поставят.

Отставной полковник Низовский, толстый, красный и лысый, отодвинул плечом стоявшего перед ним маленького арапчика Хавкина, протиснулся к столу и бросил в крут толстую пачку сторублевок.

— Сколько? — спросил расчетчик.

— Шесть тысяч, — ответил Низовский, отвернулся и стал раскуривать длинную черную сигару.

Глаза расчетчика, как две маленькие мышки, забегали по ставкам.

— Весь удар — восемь тысяч триста, — сказал он Никитину.

— А сколько в наметке?

— Около пяти.

Никитин на мгновение задумался. Его давно уже предупреждали относительно Низовского. Страшно богатый, с железным характером и выдержкой в игре, полковник «волкодав» считался самым опасным понтом, уже пустившим по миру десятки банкометов.

— Ну-с, — произнес Бардымов и с ехидной улыбочкой уставился на банкомета.

Никитин слегка вспыхнул и дал карту.

— У банкомета жир! Комплект! — выкрикнул сбоку Никитина чей-то высокий и звонкий голос.

Никитин машинально повернул голову и узнал в толпе розового альфонса Барчальского, которому он прошлой ночью отказал в займе пятидесяти рублей.

Бардымов беззвучно захихикал, а полковник с досадой почесал в затылке.

— Не знал я… — буркнул он соседу, — мало поставил.

Никитин бросил талию и подвинул своему добровольцу-крупье груду бумажек и золота. Началась расплата.

Через час Сидоревич стоял в будке телефона и со злостью давил кнопку.

— Алло! Кто говорит? Ты, Софи? — спрашивал он. — Можешь не приезжать, не трудись. Наш идиот наскочил на Низовского и вбухал ему все… Пять тысяч навару, да столько же своих… Что? Да, да. Я его останавливал, да что с болваном?.. Потом я достал ему полторы у Синицина, да еще у Трофима взял он восемьсот… Что? Теперь чист, взял у меня на извозчика и пошел ужинать «на запиши». Каков гусь!..

К удивлению самого Никитина, первый проигрыш, несмотря на значительность потерянной суммы, не произвел на него глубокого впечатления. Жаль было денег, конечно; слегка ругал он себя за то, что не послушал совета Сидоревича и зарвался, но в конце концов еще слишком сильна была его вера, в свою счастливую звезду, еще не чувствовал он измены Фортуны и во всем происшедшем винил лишь свою собственную жадность.

— Завтра отыграюсь, — решил он, пошел в столовую и с давно небывалым аппетитом поужинал.