— Спасибо, Витя. Но я все-таки не буду оформляться.

— Как знаешь.

— До свидания, — тихо сказала она.

— До свидания.

Семейный, или, может быть, опекунский, совет собрался через два дня после окончания мною школы.

Присутствовали: Андрей Васильевич (председатель), Мария Васильевна в новом платке, прораб Иван Петрович, бригадир Миша с каким-то свертком, Викина мама.

Я сидел на кухне и был приглашен Мишей через полчаса.

— Пошли, Витя, в комнату, тебя зовут!

Он открыл дверцы кухонного буфета, вытащил оттуда две тарелки.

— А где рюмки, Витя?.. Сколько нужно? — Миша приподнял свои красивые, вытянутые в шнурок брови. — Раз, два, три… — загибал он пальцы. — И ты, ну, конечно, — значит, шесть. — Он вытащил из свертка колбасу, несколько пирожных, бутылки.

Так, мне помнится, мы и вошли в комнату: Миша с двумя тарелками и двумя бутылками, я с рюмками.

— Ты что, сдурел? — спросил председатель. — Тут дело какое, а он со своей колбасой!

— Ну а как же, Андрей Васильевич?! — спокойно, ничуть не обижаясь, возразил Миша. — По случаю окончания полагается… И институт будущий.

— Вот балаболка, — поддержал председателя несколько возбужденный прораб.

Я поставил рюмки.

— Ну?.. Садись, чего стоишь, — начал с некоторым затруднением председатель. — Садись, я сказал!

Я сел как раз напротив Викиной мамы. Миша между тем быстро и ловко раскупорил две бутылки, одну для мужчин, а другую, с вином, для женщин, расставил рюмки.

— Ты бы огурчиков взял, — засуетилась Мария Васильевна, — вилки…

Сиди, — приказал председатель. — Вот что, — обратился он ко мне, как всегда не называя по имени. (Потом я узнал, что Андрей Васильевич не любил уменьшительных имен.) — Тебе сколько сейчас?

— Семнадцать.

— Маловато, — заметил Миша, наливая рюмки. Викиной маме и мне он налил вина, у рюмки Марии Васильевны Миша заколебался, и его лицо приняло озабоченное выражение.

— Правда, маловато? — спросил он у Викиной мамы.

Она промолчала, только пристально посмотрела на меня.

Прораб Иван Петрович устремил на меня косой взгляд, но я знал, что он смотрит на Мишу.

— Вот балаболка, — снова повторил он и для убедительности слегка приподнял руку, чтобы ударить по столу, но из уважения к полным рюмкам удержался.

— Я сейчас, — все же не утерпела Мария Васильевна. Она бросилась на кухню, и через несколько минут на столе уже стояли тарелочки, миска с капустой и огурцами, что-то еще…

— Будем мы наконец делом заниматься? — возмутился председатель.

— Ну, — невозмутимо сказал Миша, поднимая рюмку, — так сказать, за Витины успехи…

Викина мама тоже взяла рюмку.

— Давай чокнемся, Витя, — ласково предложила она. — Ты еще до сих пор на меня дуешься, а напрасно. А ну-ка, посмотри на меня!

Я впервые посмотрел ей в глаза.

— Значит, мир? — тихо спросила она.

Мужчины и Мария Васильевна выпили по второй.

— Мы Витенькой очень довольны, — обратилась Мария Васильевна к Викиной маме, — правда, масло и мясо подорожали… сахар тоже, но что поделаешь!

Я видел ее раскрасневшееся лицо и внутренне поклялся самой страшной клятвой, что даже и думать не буду об институте.

Андрей Васильевич и прораб Иван Петрович заспорили, кажется, о рыбной ловле.

Выпив вино, я осмелел, налил себе рюмку:

— Иван Петрович, давайте чокнемся.

Все посмотрели на меня.

— Так, чтоб у нас был мир.

— Ты смотри! — повернул ко мне свое длинное лицо Иван Петрович. — Храбрый какой стал! Постой, не спеши. Согласен, чтобы был мир, но ты мне должен пообещать никогда не крутить больше восьмерки.

— Обещаю. Я и табельщиком больше работать не буду.

— Опять ни черта… ничего, — поправился Иван Петрович, посмотрев на Викину маму, — не понял!

— Хорошо, на какой бы работе ни был, не буду крутить восьмерки, — быстро сказал я.

— Тогда желаю.

И все же тот вечер закончился плохо. Я начисто поссорился с Андреем Васильевичем, Марией Васильевной, прорабом Иваном Петровичем, Мишей и Викиной мамой. Я наотрез отказался поступать в институт.

Это было хорошее лето в моей жизни. Я начал работать в Мишиной бригаде, и, хотя сильно уставал, хотя на меня дулись Андрей Васильевич и Мария Васильевна, прораб Иван Петрович, Викина мама и Ми… (нет, это я написал с разгону — Миша на меня не дулся), я чувствовал себя прекрасно.