Шрифт:
— Мы предполагаем, Ксения Николаевна, — продолжил Гарька, — что так просто это не могло случиться! — Он покосился на порог. — Должно быть, на наш взгляд, сильное душевное потрясение у Игоря! И вызвано оно чем-то таким, может быть, непонятным для вас, каким-нибудь жестом или словом...
— Все я обсказывала, — прервала Гарьку Ксения Николаевна и заученно стала говорить: — Пришел Игорек, встретил отца на пороге, побледнел и поднял топор...
— Неужели такая охватила его ярость от одного вида пьяного отца? — спросил Гарька.
— Заступническая ярость! — выкрикнула Ксения Николаевна и закрестилась на икону. — Бог свидетель — Игорек заступник...
— К сожалению, господа бога не призовешь в нарсуд, — засипел Гарька.— И получается, Игорь отыгрался за свои неудачи на еще большем неудачнике...
— Другое здесь, не то, — зашлась Ксения Николаевна от нервного толчка, — может сын за мать заступиться или нет?
Гарька кивнул, но губы его пошли вкривь.
— Для прокурора, Ксения Николаевна, картина прорисовывается более мрачная, а у защиты маловато аргументов... А могло быть и так, что у адвоката перевесили бы факты... Ну, узнай, например, Игорь, что отец только несколько минут назад вам такое сказал, что и здоровому человеку с ума сойти можно!
— Что такого мог Петя сказать мне? — как бы заинтересовалась Ксения Николаевна.
— Например, про то, что потом вскрылось на следствии из письма ее к Лукину, — вел свою линию Гарька.
— Что? — замерла Ксения Николаевна, точно прибитая к стене.
— Что если Феня не отдаст план, то отец Игоря, — держал дыхание Гарька, — расквитается с ней по-своему в тот же вечер!
Женька взял Гарьку за локоть: «Хватит мучить человека!»
Гарька раздумчиво натянул свою шапку на уши и пообещал:
— Мы сами еще постараемся... К Фене пойдем и к Любе... что есть, разроем...
Вслед за Гарькой Женя перешагнул порог, и они очутились в темноте. На ощупь выбрались во дворик и засеменили по тропинке, то и дело оступаясь в нетронутые обочины. Заговорили, позабыв о хиузе [5] , обжигающем легкие.
— Ты предпочитаешь молчать, геолог!
— А ты давить на людей, душевед!
— Я устанавливаю диагноз!
— Не устанавливаешь, а склоняешь к ложным показаниям!
5
Хиуз — зимний ветер над рекой.
— Такой кремень, пожалуй, склонишь!
— Не видишь, она больше ничего не знает?
— Это ты ничего не видишь, поисковик, называется!
— Что она, враг своему сыну?
— И родные могут заблуждаться, а то и просто свое соображение иметь.
Гарька с ходу попытался забежать по расскольженной обочине на дорогу, но покатился обратно. Женя подхватил его сзади и подтолкнул на трескучий тротуар. Без Жениной помощи Гарька шмякнулся б очень сильно. Спор прекратился сам собой. Они вспомнили, с какими людьми предстоит им разговаривать.
На улице Мира можно было легко представить, как выковывался здесь человеческий характер. Первые землепроходцы высадились сто лет назад на диком берегу и наскоро срубили несколько зимовий. А когда в лотках блеснуло золото, звон топоров разнесся по всей долине. И скоро узкой полоски берега не хватило, пришлось лезть в голец. Улицы кривились, изламывались и заходили в тупик, как жизни самих старателей. Но главная улица Мира прорубала все эти кривулины от самого берега Витима до вершины Горбача: по ней шли когда-то в тайгу за старательским фартом и скатывались обратно ватаги копачей-горбачей. И теперь еще на строениях этой улицы лежал отпечаток буйного золотоприискательства.
Женя с Гарькой поравнялись с аккуратной полуземлянкой-полуизбушкой. Выкопал ее когда-то давно неудачливый приискатель, а жили в ней по сей день, и мачта антенны высилась рядом с выбеленной трубой. А рядом громоздился древний купеческий особняк в два этажа, с садиком и верандой для питья чаев. Дальше — крепкий и светлый под шифером дом. Украинская мазанка, выбеленная до синевы. Засыпной барак, что получил в народе солидную кличку «крейсер». Литовский дом с двумя острыми, как копья, башенками по углам. Избенка якута: во дворе олешки колышут кустами рогов и бренчат боталами. А вот шлакобетонный особняк, с мансардой, по типу подмосковных дач, будто пальма среди тайги. Далее темный провал — переулок Старательский. Потом плотный забор, оснеженные черемухи за ним, черные ставни Лукинского дома, против крыльца которого Женя стоял два часа назад. Рядом белыми стенами в глаза — Ванина мазанка. И как только она могла просочиться между лукинским и бандуреевским домами? Будто прошлое ужилось рядом с настоящим, а потом и перебралось в дом Бандуреевых.
Бывший дом Бандуреевых возвышался горделиво и справно. Ставни дома были закрыты, но в щелях серебрился иней от света. «Невероятно, чтобы и эти хозяева сказали нам что-нибудь, — подумал Женя с тоской, — если даже что и знают».
— Ну, что, — спросил Гарька, не глядя на Женю, — попытка — не пытка?
— Я должен удостовериться, — отозвался тот и свернул к крыльцу, — иначе замаюсь.
— Только ты не отмалчивайся, — попросил Гарька, — с двух флангов всегда лучше получается.
— Ладно, сам буду давить, — пообещал Женя, — здесь можно... Живут хорошо, успокоенно... Кому только ни продают свой овощ...