Особый путь русского земледелия с самого начала не был лучшим из возможных, и чем дальше, тем глубже заводил в тупик. Ни русского крепостного, ни колхозника сохранение и культивирование властями архаичного земледельческого коллективизма не сделали ни богатым, ни счастливым. Уже не первое столетие очевиден и выход из тупика — свободный земледелец на своей земле. Прыжок в это состояние казался страшным и помещику, и крепостному, как теперь он кажется страшным и председателю колхоза, и колхознику. Ведь недаром крепостное право в России не отмерло естественным путем, а было принудительно отменено царем-реформатором. Колхозы и совхозы тоже не отомрут сами, они будут всеми силами цепляться за свои привилегии — коллективную безответственность, круговую поруку, нерентабельность, дотации, списание долгов. Они не потерпят параллельного развития фермерского сектора в сельском хозяйстве страны. Они могут быть лишь распущены путем реформы сверху. Нужный России свободный земледелец не появится, пока его будущее не защитит право частной собственности на землю. Конечно, частная собственность на землю имеет много темных сторон, это не идеальная система. Но ничего лучшего человечеству для динамичного, эффективного сельского хозяйства найти не удалось.

Читаешь ли лекцию о поведении животных студентам, просматриваешь ли письма читателей, разговоришься ли с новыми людьми — обязательно всплывет тема, вынесенная в заголовок. Все думают об этом, и автор тоже не исключение. Так когда-то и Платон, уже в зрелом возрасте, посвятил теме двух противоборствующих эротов диалог «Пир».

Признание двойственной, биосоциальной природы поведения человека долгое время было признанием формальным, поскольку биологические инстинкты основы поведения человека оставались неизученными. Об инстинктивном поведении животных, а тем более человека, почти ничего не знали, и поэтому животную основу поведения человека придумывали кто как хотел. Только в последние несколько десятилетий этологи стали заполнять этот пробел. Выяснилось, что о воздействии на нас инстинктивных, передаваемых из поколения в поколение программ мы можем и не догадываться, хотя их позывам зачастую находим внешне вполне разумные объяснения.

В отличие от иных неявных проявлений, половое и брачное поведение люди издревле считали скопищем «инстинктов». Поэтому ранее в своих статьях автор его, это поведение, даже не упоминал: чего же ломиться в открытую дверь? Но стоило ему попробовать в ту дверь войти, как оказалось, что здесь — как раз одна из самых трудных областей для этологического анализа. Потребовалось более десяти лет поисков, прежде чем главные противоречия начали устраняться. Но и сейчас многое остается неопределенным. Писать об этой проблеме в дедуктивной манере было бы неправильно, однако в манере совместного с читателем поиска ответов — уже можно. И чтобы сотрудничать с читателем на этом пути, нужно усвоить главные методы сравнительной этологии.

Итак, речь пойдет о сопоставлении сходных форм поведения:

а) у неродственных форм животных (это — конвергенция, которая возникает из-за сходства среды, сходства задачи, сходного давления естественного отбора и ограниченности возможных решений);

б) у родственных видов (это — параллелизм, и здесь, помимо перечисленных выше причин, важно еще сходство внутреннего содержания видов, их генетических программ);

в) у прямых предков (здесь те же генетические программы — главное).

Следовательно, надо учиться узнавать общую основу внешне не очень сходных форм поведения — подобно тому, как вы узнаете общую основу, например, переднюю конечность, и в грудных плавниках рыбы, и в крыле птицы, и в руке человека. Ну, а автор по мере нашего продвижения будет сообщать необходимые сведения, задавать вопросы и предлагать свои варианты объяснения.

Так, если вы узнаете, что самцы кузнечиков поют, чтобы привлечь самок (а те идут на их песню и — при возможности выбора — предпочитают поющего громче и чаще, а к тому же точнее воспроизводящего видовую песню), и что точно так же, пением, привлекают самок соловьи (а самки тоже предпочитают громче, чаще и точнее поющего), то вы должны знать: у этих двух видов такие сходные инстинктивные программы возникли на разной генетической основе, независимо (то есть конвергентно) — они не унаследованы от общего предка, ибо их общие предки были на уровне червей, а черви не издают звуков. Это такая же конвергенция, как и наличие у них крыльев, или органов слуха, или органов издавания звуков — тоже сходных по решаемой задаче, но независимых по происхождению.

А вот если вы узнаете, что своеобразным пением призывают своих самок… самцы гиббонов (близкого к человекообразным вида приматов) и самцы человекообразных орангутанов, то это — параллелизм, потому что их инстинктивные программы — скорее лишь варианты программ их общих обезьяньих предков: среди последних многие призывают самок голосом.

Брачные песни есть и у земноводных (вспомним лягушек), и у пресмыкающихся (степных черепах или крокодилов), и у птиц, и у млекопитающих — то есть у классов, связанных родством происхождения. Значит, их программы содержат как конвергенции, так и параллелизмы. И вот на таком фоне как вы оцените поведение испанского идальго, поющего серенаду под балконом возлюбленной? Как вариант реализации генетической программы, с одной стороны, параллельной программе орангутана, имеющей общие корни с программами лягушки и соловья, а с другой — конвергентной программе кузнечика, или как нечто чисто человеческое, ничего общего с предками и родичами не имеющее? Если вы скажете: возможно и то, и другое… или: чтобы сделать выбор, нужны дополнительные сведения (например, у всех ли рас и народов, на всех ли континентах и на изолированных островах в океане, только теперь или и в древности мужчины привлекали женщин голосом)… если вы спросите, что будет делать такой человек, как Тарзан, выросший вне людских традиций, и тому подобное, — то вы встали именно на тот путь, каким идут этологи, разбираясь в скрытых, часто рудиментарных инстинктивных основах поведения человека.

Мыслители XIX века полагали, что изначально у первобытного человека существовал промискуитет — беспорядочное спаривание всех со всеми. Теперь мы знаем, что это неверно. Во-первых, у ребенка ярко выражена инстинктивная потребность иметь не только мать, но и отца; значит, какой-то отец всегда был. Во-вторых, человек — очень ревнивое существо, и инстинкт тот явно древний; при промискуитете мужчины постоянно бы дрались, женщины тоже конфликтовали бы, да и между полами наблюдалось бы больше стычек, чем любви. В-третьих, при промискуитете мать выращивает детей одна, без помощи мужчины, а это первобытной женщине, жившей собирательством, было бы непосильно.

Исторический период застал человечество с четырьмя системами брачных отношений: групповым браком, полигинией (один мужчина и несколько женщин), полиандрией (одна женщина и несколько мужчин; большая редкость, существовавшая у одного из народов Индокитая) и моногамией (один мужчина и одна женщина), причем в двух формах — пожизненной и допускающей развод. Одиночная семья (мать с детьми без отца) встречалась лишь как вкрапление в общества с иными системами, если не верить мифам об амазонках. И во всех этих системах люди жили по-своему счастливо и не считали, что их система для них противоестественна! К нашему времени полиандрия исчезла, групповой брак сохранился у немногих диких племен, полигиния сильно сократилась, хотя и осталась у миллионов мусульман, а моногамия расширилась, однако моногамия не пожизненная, а с разводом. Одиночная семья (та, что без отца) тоже стала встречаться чаще. В XIX веке утописты предсказывали отмирание семьи и возникновение непожизненных связей по любви с коллективным воспитанием детей, но этого не случилось, да и не случится, так как придет в противоречие и с инстинктивной потребностью детей иметь родителей, и с материнским (родительским) инстинктом взрослых.